Сьюзен Хинтон

Больно было по-прежнему. Когда долго человека знаешь, в смысле прямо по-настоящему знаешь, как-то трудно свыкнуться с мыслью, что он вдруг взял и в одну ночь помер.

Когда ты ребенок, все новое, все — рассвет. И только когда ко всему привыкаешь, начинается день.

Страннейшее это было ощущение. Я не чувствовал ничего — ни страха, ни злости, ничего. По нулям.

«С учетом всех обстоятельств» — эх, братаны, вот так способ сказать мне, что я паршиво учусь, потому что со мной много чего плохого случилось. Да уж, сказал, что называется, обтекаемо.

Сотри все из памяти. Не вспоминай.

И в этот раз мне удалось выдать сон за явь. Я убедил себя, что он не умер.

Сегодня вечером умерли два моих друга: один — героем, второй — преступником.

Что ж это за мир такой, где у меня всего-то поводов для гордости — репутация хулигана да набриолиненные волосы?

Я вечно опаздываю. Просто забываю о времени.

Он как будто верил, что если сказать, что все нормально, все и станет нормально, как бы оно ни было.

Далли мне никогда не нравился, но тут мне впервые показалось, что мы с ним как будто друзья. А все потому, что он радовался, что меня не убил.

Всем приходится несладко, но так даже лучше. Так ты хотя бы знаешь, что и там, на другой стороне, — тоже люди.

Я вспомнил слова Черри — людям везде несладко. Теперь-то ее понимал.

Ему было лет семнадцать, не больше, но он уже был старым.

Теперь это казалось каким-то сном, нереальностью, а ведь тогда мне казалось, что другой реальности не существует.

И вдруг посреди красного жара и марева, я припомнил, что мне хотелось узнать, каково это — очутиться внутри пылающего угля, и я подумал — ну вот, теперь я знаю, это красный ад. Так почему же мне не страшно?

Ох, и ненавидит меня эта крошка. Предложил сводить ее в «Динго», мол, пойдем, выпьем колы, а она такая: «Нет, спасибо», и очень вежливо рассказала мне, куда мне следует пойти.

Далли всегда ездил очень быстро, как будто ему и наплевать было, доедет ли он, куда собирался, или нет.

Золото не остается навек.

Мне казалось, будто я всегда жил в церкви, или, может, жил во время гражданской войны, а потом каким-то образом перенесся в эту церковь. Это, чтоб вы понимали, до чего у меня безумное воображение.

Мы все уже выплакали. Свыклись с мыслью. Теперь нам будет получше.

Настал безмолвный миг, когда все кругом будто затаило дыхание, и тут взошло солнце.

Я так легко вру, что иногда самому не по себе делается, — Газ говорит, что это все потому, что я много читаю.

Кроме того, наши волосы и были знаком того, что мы грязеры, — нашим отличительным знаком. Единственным нашим предметом гордости. Может, у нас не было каких-нибудь там «мустангов» или клетчатых рубашек, зато у нас были волосы.

Как же охота домой, рассеянно думал я, как же охота оказаться дома, спал бы сейчас в собственной постели. А может, я и сплю. Может, мне это все только снится…