Час пик

Я очень часто разочаровывалась в людях, которым доверяла. И пришла к убеждению, что строго судить никого не нужно, просто не стоит подпускать к себе слишком близко случайных знакомых. Несложно быть со всеми в хороших отношениях, но близких у тебя может быть только один-два человека. Максимум — пять.

Москва, я частенько с тобой расставался, но верен тебе я в разлуке бывал. С какими людьми я в Москве встречался! Во скольких трактирах чаи пивал! Под сколькими окнами в поисках счастья бродил молодым я, встречая рассвет... Ко скольким красавицам в сердце стучался и «был любим», как сказал поэт.

— Кто из артистов ваш кумир? — У меня всегда любимым артистом был Аркадий Райкин. Потому что во второй половине жизни Аркадий Исаакович выходил на эстраду без маски, но это выходило элегантно. Седой человек, красивый, гражданин, философ. Он всё равно был сатириком. Он говорил то же самое и зрители смеялись, но смех был уже другого качества. Уже смеясь, думали и рассуждали. И я считаю, что актёр такого плана, как я, во второй половине жизни тоже должен к этому стремиться. Конечно, потолка Райкина достигнуть нельзя, но стремление к этому необходимо.

— Ходят легенды, что Чак Берри один из немногих «королей рок-н-ролла», который не пьёт и не употребляет наркотики. Это правда? — В мире достаточно стимулов, и чтобы почувствовать вкус жизни, совсем необязательно принимать наркотики. <...> Мне кажется, что причина, по которой люди принимают наркотики, это желание заморозить свои чувства и эмоции, особенно если они отрицательные. Они не понимают, что анестезия пройдёт, а чувства останутся, и это очень плохо, потому что со временем понадобится всё больше и больше анестезии. Это очень плохая привычка. Если ты можешь совладать со своими чувствами с помощью, например, образования, то ты сможешь избавиться от этого навсегда, и это очень хорошо.

Блюз для меня — это музыка, у которой три перехода. Один, четыре и пять. Как это в музыке? С духовной точки зрения это музыка, когда тебя переполняет печаль, когда тебе грустно. Она рассказывает о чувствах, которые ты испытываешь, и она утешает тебя. Производит впечатление, что у тебя есть кто-то, с кем можно поделиться. Музыка в роли товарища, когда тебе грустно. С физической точки зрения это ритм, у которого четыре перехода, у блюза же всего три.

У меня есть пластинка, которая называется «Вялотекущая шизофрения», но есть и другая — «Розовый жемчуг», тоже о нашем времени. Так вот, если говорить обо всех — это шизо, а если об отдельно взятом человеке — это жемчуг. Когда говорят, что через два-три поколения мы станем другими, мне смешно. Чушь собачья! Когда с каждым человеком говоришь отдельно, он понимает. Когда собирается больше трёх, получается психиатрическая больница.

— Суть в медицине — это психология. Это психоконтакт с больным, это психотерапия. Потому что вы можете быть трижды грамотным в профессии, но если вы не найдёте психологического контакта с больным, он будет очень тяжело выздоравливать. — Это сродни тому, что вы делаете на эстраде. — Совершенно верно. В любом искусстве психология, психознание человека это очень важно.

Я не отказываю себе в удовольствии умнеть и не стесняюсь, так сказать, это признавать. Это большая заслуга человеческого мозга — позволять себе умнеть с возрастом.

— В чём секрет такого жизнелюбия, такого оптимизма на фоне, когда у многих пессимистические настроения? — Думаю, что жизнелюбие и любовь к труду. К своей профессии. Я беспрерывно работала. — То есть работа фактически может спасти человека? — Да. «Работа — моя жизненная функция», — сказал Жюль Верн, и я с ним совершенно согласна.

Спорт мне очень пригодился вообще в моей творческой жизни. <...> У нас в нашей среде, в нашем искусстве [актёрском], очень мало, к сожалению. Больше склоки, чем спорта.

Наша жизнь актёрская начинается с письменного стола драматурга. Почему не пишут о пожилых людях, о возрасте? Мы же имеем жизненный опыт. И жизненный, и творческий. Мы могли бы многое сказать, успеть сказать в роли. Только напишите.

Что касается монетаризма, это как с космополитизмом. Когда люди не понимают, что это такое, об этом все говорят. Нет никакого особенного монетаризма. <...> Есть здравый смысл. Если делать деньги из воздуха, то, по-моему, будет инфляция. И каждый человек у себя дома почему-то знает, что если у него в кошельке, например, тысяча рублей, то две тысячи он не истратит. Ему надо пойти и взять в долг, а в долг ему дадут, только если он заслуживает это. Наше же государство считает, что можно делать деньги из воздуха и при этом рассуждать про инвестиции, социальные блага и так далее. Это простой обман и не нужно быть крупным экономистом, чтобы это понимать.

Для того, чтобы действительно рвануть в будущее, чтобы наша страна перестала ползать на коленях, нужны настоящие реформы, на которые сегодня политической воли у властей, к сожалению, нет. Что такое реформа? Реформа — это же не борьба только с инфляцией, это эффективность. Это значит, что наша экономика эффективна, это выше производительность труда, это больше хороших качественных товаров по более низким ценам. Для этого необходимо изменять институты власти, начинать с государственной машины. Изменять налоговую систему, действительно заниматься и банкротствами, реструктуризацией предприятий. Действительно заставить страну работать. Да, при этом будет более высокая безработица, но лучше помогать людям, чем помогать бессмысленно предприятиям-монстрам, которые всё равно ничего не сделают.

— Какой фильм, с вашей точки зрения, наиболее правдиво показывающий войну? Или нельзя говорить о художественных фильмах как о самых правдивых фильмах, потому что война многолика и многообразна? — ... Лучший фильм о войне — это всё-таки фильм Сергея Фёдоровича Бондрачука — «Судьба человека». Мне кажется, это настолько объёмно, настолько полифонично. И дело даже не только в широте объятий судьбы человеческой, а дело в той огромной силе оптимизма. Какие страдания человек испытал... Немыслимые, нечеловеческие. Я помню, когда я вышел из кинотеатра, мне вдруг хотелось кидаться работать, что-то делать. Что-то надо делать. И это то, что сегодня, как мне кажется, не хватает нашим фильмам.

Я, к величайшему для себя огорчению, вынужден констатировать, что в наше время — время всеобщей маниакальной эпидемии дирижёрства, по существу, профессия дирижёра девальвировалась. Больших, настоящих мастеров палочки остаётся всё меньше и меньше. На смену им пришли ловкие, самонадеянные молодые люди, своеобразные «гангстеры» от музыки...

Если провести параллель от мелкого проступка, то есть, например, на тебя нападают вне зависимости от национальности кто, всё равно ты кричишь «Милиция!» Милиция в данном случае как проявление государственной силы для поддержания порядка. Если взять когда нападают и целая республика становится источником опасности, причём финансовой опасности, бандитской опасности и так далее, то здесь государство должно проявить абсолютно жёсткую волю.

Богатство определяется не деньгами, а в нашей жизни, скорее всего, богатство определяется друзьями и тем делом, которым ты занимаешься.

Чтобы в себя влюбить людей, надо жить их жизнью так, что пять минут ты делаешь ихнее — оно должно стать ихним. <...> Допустим, ты танцуешь танец, чей бы он ни был, если ты оденешься хуже их, это оскорбление. Они сами могут оборванными танцевать, а ты должен выглядеть лучше. Мои костюмы всех народов мира самые дорогие, ибо я деньги не жалел на это. Я танцевал для того, чтобы быть тем, кем хочет видеть меня народ.

У нас сейчас увлечение такое — строительство новых храмов, новых сооружений. Я понимаю, что каждая эпоха хочет оставить по себе памятник, но всё-таки легче было, скажем, египетским фараонам, царям Древней Греции, а византийским императорам уже было трудней, потому что надо было что-то ломать и что-то восстанавливать. Если на наших глазах будет разрушаться Дом Пашкова, будет догнивать Исторический музей не реставрированный и сползать в Новгород Волхов, разве можно сейчас на полном серьёзе говорить о восстановлении Храма Христа Спасителя? Я хочу, чтобы этот храм был в центре России, но сначала надо восстановить то, что у нас разрушается от XII-XVIII веков!

Искусство оценить — это потребность необходимая, казалось бы, но не всеобъемлющая. Как можно оценить «Троицу» Рублёва или «Возвращение блудного сына» Рембрандта?

— Вам нравится состояние вечной влюблённости? — Думаю, что это необходимо. Во всяком случае, для того, чтобы что-то делать. Для того, чтобы взлетать.

Актёрская профессия — это не нечто лёгкое и изумительное. Это не всегда цветы, купаешься в море шампанского и так далее. Нет! Это терпение, это безработица, это безденежье порой. <...> Когда человек хочет стать артистом, то надо, прежде всего, сказать себе, что это страшно. Это гореть на костре. Если ты собираешься вот такую жизнь вести, а изредка в момент успеха, изредка в момент радости моментально давить это в себе для того, чтобы не привыкать к этому состоянию — если к этому готов, тогда можно идти, тогда можно гореть. И тогда будешь эти редкие моменты успеха вспоминать как счастье.

— Скажите, интриганство в актёрской среде, это, наверное, для вас особенно актуально? — ... Меня очень любили, когда я не работала, не снималась. Меня очень жалели, любили, было много друзей. Странная вещь. Но когда пришёл успех, те же люди, которые в общем-то недоумевали, почему актриса, которая может что-то делать, не работает. В самые лучшие годы, когда не страшно приближение камеры, когда «всё могу». Когда в пике сила, энергия, лицо... когда нет ножниц, я не снималась. И все недоумевали. А потом те же люди, которые недоумевали, когда я много стала работать, начали говорить: «Что-то тебя много стало. Мелькаешь, мелькаешь...» Это, конечно, больно.

Смелость и риск — это разные вещи. Риск — это значит делать как никто до тебя ещё не решался.

— Как вы сохраняете красоту в свои годы? — Пятьдесят процентов — это природа. Пятьдесят процентов — это эмоциональный настрой. Надо очень захотеть быть стильной и красивой. Быть уверенной в себе. Каждый раз вставать утром и говорить: «Я самая лучшая, я самая умная». Что бы ни случилось в жизни, и всё пойдёт как по маслу.