Час пик

Я считаю, что проговаривать и выполнять чисто женские программы должны мужчины, а женщины, если они хотят достигнуть реальных результатов в политике, они должны заниматься мужскими проблемами. Это, может быть, не совсем верно и либерально, такая искусственная перестановка, но в наших условиях это необходимо для того, чтобы вытолкнуть женщину в большую политику.

На дворе конец XX столетия, и, безусловно, священник — это не реликт из лавки древностей из паноптикума. Священники тоже люди современные.

— Что входит в понятие «личная жизнь монаха»? — Это значит по старой русской пословице: «Не доспи, не дообедай, всё крести, да исповедуй».

Покаяние — это не обряд, это внутреннее состояние души. Греческое «метание» — это возвращение назад, к тому потерянному первообразу, которым человек был. Если хотите, возвращение к тому чистому детству в нашей жизни. <...> В уставе нашей православной ежедневной жизни вечером нужно приносить покаяние за весь прожитый день.

— Почему вы начали писать именно для детей? — Когда я понял, что взрослых не изменишь. Они такие как есть. <...> С детьми можно сделать что-то хорошее. Я понимал, что детям я могу быть полезнее. Могу чему-то их научить, рассказать. <...> Мне 56-57 лет, и, мне кажется, я могу сказать что-то серьёзное. И надо бы уже. Ведь писать для детей — это надо находиться в особом состоянии души.

— Что вас волнует? О чём бы Вы хотели сказать, написать? — Я делаю книгу о загробной жизни, если так можно сказать. Это книга об умершем мальчике. Проблема, которая волнует каждого человека. Есть ли загробная жизнь, нету? Есть религия или нет религии? Однажды решил сконструировать этот мир. Вот, допустим, он есть. Какой он? Вот есть рай. Какой он? Как люди там живут? Какие конфликты в раю? Пушкин ведь сказал: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет и — выше». Я хочу понять, какая она, эта сладкая правда.

Трагизм моей личной жизни в том, что я настолько привык к сопротивлению среды, что когда оказываюсь в Америке, Голландии или Финляндии, где ни с кем не надо бороться, я себя чувствую выброшенным из жизни. Я привык сражаться за справедливость, за колбасу, а там мои бойцовские качества никому не нужны.

Милосердие в обществе сохраняется до самых последних капель разума и человечности. Ведь даже людоедство в осаждённых городах и так далее, оно практически никогда не происходило, потому что сохранялось милосердие, чувство взаимной, пусть иногда и неосознанной любви друг к другу.

У меня впечатление, что менее всего на Земле меняется человек. <...> Когда сегодня открываешь древние санскриты, что же нашли в Древнем Египте? Доносы. Открыли бересту — там счёт. Кто-то кому-то должен, кто-то на кого-то пишет донос. Как же так? Вы берёте древние стихи, но стоит их перевести на современный язык... Шекспировские стихи — живые стихи. Они и про любовь, и про ненависть, и про ревность. Вот это самое удивительное. Поэтому, я думаю, что на самом деле люди очень мало меняются. Гораздо больше «Мерседес» отличается от кобылы Александра Македонского, чем помощник Александра Македонского от помощника не скажу кого.

Чувство покаяния и чувство вины — это то чувство, которое отличает человека от животного, а нравственного человека от безнравственного.

Свобода — это такая штука, которой тоже нужно учиться, иначе можно погибнуть, и довольно быстро.

Кто уверен в завтрашнем дне абсолютно? Человек, который сидит в тюремной камере. Он и завтра в ней будет сидеть. Утром принесут миску, откроют кормушку — всё. Вот это абсолютная уверенность в завтрашнем дне.

— Гражданская война — это всегда война всех со всеми. И, прежде всего, бандитов против всех. — Но не всех против бандитов.

Не только Россия «страна чудес». Надо успокоиться и понять, что все страны одинаковы. Вывод из моих путешествий такой. В общем-то мир одинаков. Историю с национальностями придумали бесы. Это придумали мелкие чернорабочие вонючие дьяволы. Историю со всякой разницей между людьми, кроме главной. Хороший человек, плохой человек. Больной, здоровый. Старый, молодой. Живой, мёртвый. Это разница есть везде, а всё остальное от лукавого.

Самое счастливое в искусстве — это то, что нельзя объяснить.

... Есть предел, за который можно кинуть свою мысль и никакой микрофон, никакие технические устройства не помогут закинуть её ещё дальше. Всё должно быть в пределах человеческих возможностей. Прыгун, например, прыгает на 7,50. Можно, конечно, его подкинуть так, чтобы он прыгнул на километр, но это уже не он прыгает. Есть предел. И к тому же миллиметры играют роль, маленькие дозы прибавки делают его героем всего мира. <...> Обилие населения на земном шаре не означает, что нужно охватить его целиком. Всегда есть люди, которые будут к этому тянуться, и те, которые обойдутся без этого.

В фильмах всё реально. Там то, что сказано у автора, то и будет. А сцена — это всё нереально, всё в воображении зрителя.

Я полагаю, что театр абсурда имеет совершенно законное существование среди других театров. У абсурда свои законы, гораздо более чёткие, чем искусство жизнеподобного. Потому что и то, и другое исследует жизнь. В абсурде совсем другие законы, гораздо более плотные, но они гораздо более математичны. Они точности требуют.

Главное ощущение для радости — чувство меры. Когда оно слишком нарушается, иногда даёт чувство: «О... какая воля!» Но это мгновенно превращается в давящее тебя же.

То, что называется импровизацией, это полное ощущение, что костяк сохраняется, а меняется только поворот глаза. Интонация сделана. Потому что если всё заново каждый раз, это не импровизация. Это просто бесформенность.

Сила – то, за что любят. Насилие — то, за что ненавидят.

Есть политики принципов, а есть политики последствий. Мне ближе вторые. Если вы поверяете свои намерения и желания на последствия и на некоторую нравственную основу, то шансов, что вы ошибётесь, меньше.

Способ принятия решений — это, прежде всего, процедуры и методы, которые позволяют принимать правильные решения. И есть ещё одно непременное условие. Человек, принимающий решение, должен точно знать, чего он хочет. Это должен быть человек, наполненный определёнными убеждениями. Он должен быть привержен определённой идее, он должен к чему-то стремиться и по этому критерию выбирать людей, которые рядом с ним. Но кроме того, если этот человек хочет, чтобы его страна была свободной и достойной, то он сам создаёт такие условия, которые не позволяют происходить произволу в принятии решении. Он распределяет власть, он создаёт нормальное дееспособное правительство, он даёт контрольные функции парламенту и тогда он не подвержен тому, что может с ним произойти, если кто-то в последнюю минуту перед сном зашёл и посоветовал. Вот это самое главное, пожалуй, с чего надо было бы начинать, чтобы решения принимались так, как нужно стране. Кроме того, важно, чтобы этот человек чувствовал страну. Понимал, что она хочет. Ведь на самом деле власть в этом смысле — это только способ реализации того, ради чего тебя люди избрали или привели к власти.

Что такое бизнес? Это что, дело? Дети и дело — годится. Но тогда самое главное — учёба. Это тяжёлая работа. И это не зарабатывание маленьких ценностей, а себя надо сделать самоценностью. Я сто́ю, когда я маленький и ничего не понимаю, почти ничего, а я узнал физику, а я познал искусство, я свою цену увеличил, — и это детский бизнес. Это детское дело.

Каждый актёр мечтает сыграть своего современника. Но современник для меня — не только тот человек, который живёт рядом, а и тот, чья жизнь пусть и принадлежит она другому веку, перекликается с жизнью сегодняшней. И поэтому, например, важно не просто осудить Клима Самгина, которого я играю в спектакле Театра им. Вл. Маяковского, а исследовать его жизнь и причины, из-за которых умный, интеллигентный человек оказался вялым и неопределённым в своих позициях. Показать, что и сегодня компромисс в конце концов приводит к духовной гибели и полному уничтожению личности.