Мало сил у того, кто должен быть всюду наготове; много сил у того, кто вынуждает другого быть всюду наготове.

Если все сосредоточены на одном, храбрый не может один выступить вперед, трусливый не может один отойти назад. Это и есть закон руководства массой.

А князь красавец был не вялый, Не то, что витязь наших дней.

Когда обороняются, значит, есть в чем-то недостаток; когда нападают, значит, есть все в избытке.

Мы отключимся от внешнего мира и будем спокойно жить в собственном.

– Надо снова ее нарисовать, – сказал Билли. – Только в этот раз по-другому. Я хочу заново посетить все места, где бывал раньше, и перерисовать. – Оно же не изменилось, – сказала Бев. – Зато я изменился.

Колдовство, касаясь человека, всегда оставляет след. Большинство людей прежде всего замечают запах: не зловоние гниения и разложения, скорее приторную сладость в ноздрях, острый привкус на языке. Очень немногие чувствуют дрожь в воздухе. Незримый ореол на коже мертвеца. Словно само колдовство все еще рядом, наблюдает и выжидает. Как живое.

Пока ты жив, ты можешь бороться и побеждать. А если ты умрешь, то побеждает тот, кто обижал тебя, а не ты.

Никогда со смехом ужас не совместен.

Чтобы руководить своей судьбой, требуется выдающийся ум. А следовать плану может и дурак.

Напрасно вы в тени таились Для мирных, счастливых друзей, Стихи мои! Вы не сокрылись От гневных зависти очей. Уж бледный критик, ей в услугу, Вопрос мне сделал роковой: Зачем Русланову подругу, Как бы на смех ее супругу, Зову я девой и княжной7 Ты видишь, добрый мой читатель. Тут злобы черную печать.

Жизнь — это время. Это то, что вы делаете, как при этом себя чувствуете, с кем проводите свои часы и дни, чем интересным занимаетесь. И в ваших силах начать делать это уже сейчас. Не откладывая.

Люди, жаждущие перемен, нечасто задумываются, что настоящая перемена одна. И она внутри.

Амбиции — это серьезные задачи. Делать то, что важно. То, во что веришь. То, чем гордишься. Реализоваться по полной — и от себя добавить хорошего в этот мир.

Мы привыкли считать, что сначала нужно добиться успеха и это сделает нас счастливыми. Ровно наоборот. Став счастливым уже сейчас, прийти к успеху будет гораздо легче.

Работать много, но умно. Это и есть осознанная практика.

Молиться не надо. Надо просто помнить.

Дом этот – самый обыкновенный многоквартирный московский дом со сводчатыми воротами, глухим двором и множеством кошек, – дом этот был совсем по-особому дорог ему. Здесь он знал каждую лестницу, каждый угол и каждый кирпич в каждом углу. Это был его дом, и если понятие «Родина» ощущалось как нечто грандиозное, то дом был попросту самым родным местом на всей земле.

Низкий поклон всем Советским боксерам, для которых звание МС СССР — самая заветная мечта и самая большая награда за их титанический труд!

Так кончился первый день его войны, и он, скорчившись на грязном полу костела, не знал и не мог знать, сколько их будет впереди. И бойцы, вповалку спавшие рядом и дежурившие у входа, тоже не знали и не могли знать, сколько дней отпущено каждому из них. Они жили единой жизнью, но смерть у каждого была своя.

А я бы ни за что не стала целоваться без любви. — Валя всегда говорила негромко, но так, что ее все слушали. — По-моему, это унизительно: целоваться без любви.

Каждой женщине Бог дает немножечко счастья и очень много долга.

Ему было всего девятнадцать лет и два месяца, и он твердо верил в собственное бессмертие.

У входа в подвал стоял невероятно худой, уже не имевший возраста человек. Он был без шапки, длинные седые волосы касались плеч. Кирпичная пыль въелась в перетянутый ремнем ватник, сквозь дыры на брюках виднелись голые, распухшие, покрытые давно засохшей кровью колени. Из разбитых, с отвалившимися головками сапог торчали чудовищно раздутые черные отмороженные пальцы. Он стоял, строго выпрямившись, высоко вскинув голову, и, не отрываясь, смотрел на солнце ослепшими глазами. И из этих немигающих пристальных глаз неудержимо текли слезы. И все молчали. Молчали солдаты и офицеры, молчал генерал. Молчали бросившие работу женщины вдалеке, и охрана их тоже молчала, и все смотрели сейчас на эту фигуру, строгую и неподвижную, как памятник. Потом генерал что-то негромко сказал. — Назовите ваше звание и фамилию, — перевел Свицкий. — Я — русский солдат. Голос позвучал хрипло и громко, куда громче, чем требовалось: этот человек долго прожил в молчании и уже плохо управлял своим голосом. Свицкий перевел ответ, и генерал снова что-то спросил. — Господин генерал настоятельно просит вас сообщить свое звание и фамилию… Голос Свицкого задрожал, сорвался на всхлип, и он заплакал и плакал, уже не переставая, дрожащими руками размазывая слезы по впалым щекам. Неизвестный вдруг медленно повернул голову, и в генерала уперся его немигающий взгляд. И густая борода чуть дрогнула в странной торжествующей насмешке: — Что, генерал, теперь вы знаете, сколько шагов в русской версте? Это были последние его слова. Свицкий переводил еще какие-то генеральские вопросы, но неизвестный молчал, по-прежнему глядя на солнце, которого не видел. Подъехала санитарная машина, из нее поспешно выскочили врач и два санитара с носилками. Генерал кивнул, врач и санитары бросились к неизвестному. Санитары раскинули носилки, а врач что-то сказал, но неизвестный молча отстранил его и пошел к машине. Он шел строго и прямо, ничего не видя, но точно ориентируясь по звуку работавшего мотора. И все стояли на своих местах, и он шел один, с трудом переставляя распухшие, обмороженные ноги. И вдруг немецкий лейтенант звонко и напряженно, как на параде, выкрикнул команду, и солдаты, щелкнув каблуками, четко вскинули оружие «на караул». И немецкий генерал, чуть помедлив, поднес руку к фуражке. А он, качаясь, медленно шел сквозь строй врагов, отдававших ему сейчас высшие воинские почести. Но он не видел этих почестей, а если бы и видел, ему было бы уже все равно. Он был выше всех мыслимых почестей, выше славы, выше жизни и выше смерти.

Человека нельзя победить, если он этого не хочет. Убить можно, а победить нельзя.