Аль Квотион

Я остаюсь человеком творчества, оно не отдаст, не отдаст меня никому.

Тебе одной была по росту моя высокая душа.

Я в губы целую твой беззаботный смех.

Все немы, все глухи. Не люди — ленивые мухи, под осень летая все медленнней, все тяжелей, лишенные ценностей (то есть обрюзгшие духом), не люди, не люди, давно не найти здесь людей.

За ночной тишиной одиночества, за пределом последней черты, эпилогом души и творчества у меня остаешься ты.

Ты можешь быть лишним, ты можешь стать первым, ты можешь сорвать с теплой кожи запрет, вживить провода, оголить вместо нервов, сгореть за секунду, включив в мире свет.

Но когда ты спросишь: «зачем же со мной остался?» Я хочу твое сердце выучить наизусть.

Ты самая красивая из песен, написанных на уличной стене.

Есть у нас классическое счастье: улыбаться, даже если больно.

Дома пять картин и расшитое ливнем платье, на стене по белому белым, без запятых: «это, в общем, банально, но мне тепла не хватает, не хватает просто толики красоты».

Он стоит и молча смотрит в небо, пока жизнь уходит от него.

Любимая, прости за каждый раз, когда подует ветер, морозный ветер из моей груди.

Мы несем свое время. Ты слышишь стук?

Это духовный озноб. Или шествие памяти, мыслей — в чертоги тоски, там, где талант мой, мое сумасшествие в бешеном танце встает на мыски.

Приболел, похоже. Но это усталый блеф, я скорее просто ослаб, понимаешь, ведь жизнь выматывает нас по полной, а потом по атому собирает в один рельеф, проверяя на прочность или на жизнеспособность.

Я смотрю на свой самолет, он похож на ручку, ту, что скоро напишет на черном небе «прощай».

Тоскуй, тоскуй и отражайся в лужах, молчи, молчи о важном и смешном, ты здесь один, ты никому не нужен.

Цепляйся в жизнь до спазма истины, до кашля кровью красоты, страдай до дна, люби неистово, вдыхай огонь в ажур судьбы.

Она гасит свет, когда я зажигаю мир. И все говорят: «вы с ней как близнецы похожи».

Ты мое гортанное, целованное, внутреннее, сложносочиненное, подчиненное одной моей руке имя на жемчужном языке.

Идем со мной — до боли, до чутья изведать мир от края и до края.

Кто будет этот смертный зрелый мир любить, как только я любить умею?

Так значит море — это долгое пространство, в котором смысла, видно, больше, чем во мне.

Это время красивой слабости, это время смирения с мыслями, это время решить, что правильно, это время… Тобою истрачено.

Он в небо выл. Оно не отвечало. Он замолчал. И небо стало черным. Он к небу шел, и небо шло к нему.