Алексей Пехов

Некромант взял бумаги, сложил, убрал в карман куртки, не обращая внимания на яростную гримасу человека. — И вот ещё что. Если вы всё-таки решите снести кладбище, я позабочусь о том, чтобы тебя закопали на нём в самое ближайшее время.

Места захоронений имеют способность вытягивать жизненную силу. Там отрицательная энергетика. <…> Мёртвое не должно соприкасаться с живым.

Ткань платья под его ладонями послушно соскользнула, открывая тёплые гладкие плечи. Их кожа всё ещё хранила аромат пряных духов. А ладони, касающиеся его лица, пахли свежей травой. Время вновь замедлило ход, и мир перестал существовать. И снова, обнимая Флору, Кристоф почувствовал, что его судьба перестала принадлежать Смерти, которой была подчинена всегда. Яркая, нетерпеливая, страстная жизнь струилась из широко распахнутых глаз женщины, которую он до боли сжимал в объятьях. Казалось, она не видит его, не видит ничего вокруг, оглушённая и ослеплённая собственными чувствами. И вряд ли понимает, что шепчет ему...

Свидание с некромантом всегда заканчивается на кладбище.

Руки Флоры, обнимающие его, были такими нежными, а сама она казалась особенно беззащитной и ранимой. Когда леди уснула, он смотрел на неё, вновь удивляясь, как в этом прекрасном создании могут сосуществовать одновременно страстность и холодность, самоотверженность и коварство, романтичность и расчетливость.

Молодость — это неопытность, слабость, беззащитность.

Искусство никогда не причиняет боли. Волшебный мир, созданный им, вызывает страдания без реальной физической муки, печаль без трагедии, грусть без горечи. Он совершенен.

Подросток. Очень гибкая психика. Они постоянно живут в ожидании чуда, даже если сами не понимают этого. Желают видеть себя главным героем истории, происходящей в настоящей жизни. Мечтают стать владельцами личного волшебника, робота, инопланетянина, лепрекона, русалки... вампира. Вслух могут рассуждать о невозможности этого и вспыхивать про себя жаркой, почти детской мечтой о волшебном друге.

... постоянное желание сделать всё правильно, и полное незнание, что именно — правильно.

Улучшать надо не тело, а дух. Стать жёстче, злее, коварнее, опаснее. Вот что является залогом победы.

Кроме отсутствия инстинкта самосохранения подростки склонны к созданию идолов и поклонению им. Какое-то рудиментарное язычество.

Улица обычно или убивает или учит.

Мир — это покой, значит, отсутствие движения и развития. Катастрофы являются тем толчком, который возбуждает в людях творческую энергию, перетряхивает их, заставляет видеть новое.

Мне нравилось бродить по городу, среди людей. Не глядя «выхватывать» человека из толпы и читать его эмоции, видеть мир, окрашенный его чувствами. Для одного ночь была чёрной, враждебной, холодной. Для другого — мистической и романтичной. Для третьего — временем суток, которое нужно тратить только на сон или секс.

С годами ощущения и эмоции притупляются. А тысячелетия жизни убивают все чувства. Душа становится холодной. Не способной гореть. Фэри лишали людей того, что я искал в них и ценил больше всего — ярких, живых чувств.

Игра и реальность очень близки. <...> Ты бы удивился, если узнал, сколько людей хотят стать не тем, чем являются на самом деле. Им проще быть кем-то другим, нежели собой. Это уход от реальности, от собственного несовершенства.

Нельзя прикасаться к идолам, — произнес я не громко, — позолота остается на пальцах.

Безумец я! Прозрение пришло. Покоя нет, Лишь страсть во мне — всевластна. Как лезвие клинка мечта была опасна: Я жизнь свою на ноты положил. Безумец я...

Умение логически оценить ситуацию — большое достоинство.

Мир несовершенен. В нём полно завистников и тех, кому мне довелось перебежать дорогу. Пускай бормочут. Дальше шёпота за спиной всё равно не отважатся пойти.

Я, конечно, тоже надеялся на богов, но обычно так случается, что, когда крепко прижмет, все боги находятся очень и очень далеко, и приходится самому справляться со своими кознями судьбы. Так что у меня вся надежда была только на себя...

— Ты борешься с Тьмой в себе? — Я уничтожаю Тьму, — ответил я.

Если долго-долго смотреть на небо, то за ночь можно увидеть десятки падающих звезд, которые могут стать нашими желаниями, пускай даже эти желания, скорее всего, никогда и не сбудутся.

— Что есть зло, вор? Просвети меня! Что есть добро? Кто сможет определить, что есть первое и что есть второе? Где та неуловимая грань между добром и злом?! — Твой Хозяин пытался убить меня и моих друзей! — Это и есть зло? — Он насмешливо хмыкнул. — Выходит, зло у каждого свое? Если человек хочет убить тебя, это зло. Если этот же человек дал тебе золотой, спас тебе жизнь и убил другого, незнакомого тебе парня, это добро? Ответь мне, вор!

Мне лучше лежать, Ведь все-таки я — мертвец, И греет гнилью холодный склеп Ржавчиной пахнет доспех Снаружи веют другие ветра, Не помнят они моих, И мертвое знамя лежит на мне, Словно без смеха — смех. Улыбкой скалюсь — приди, мой враг, Ты видишь, теперь я мертв Бояться нечего — быль такова, Что ты пережил нас всех. Я был последним, кто шел за тобой Забыв про сладость сна. Жизнь прошла мимо, любовь прошла... Отметим же твой успех! Умей прощать, говорили мне, Иначе не жить, а ждать, И месть — это, вообщем-то, тоже грех. Как пить? Как любить? Как лгать?! Мой склеп надежен, Словно тюрьма кладке износа нет Дубовых столбов поминальный ряд Держит гранитный верх. Лет вереница, червей приплод, Что лучше считать? Как знать... Скрипнула дверь Да чтоб я истлел! Меня пришли поминать... Камень рычит, в знамя — молотом свет, Мой враг?! Почему мне не встать? Не дрогнули плечи, и рук — как нет... На грудь мне легли цветы. Прости, сказал он мне, Прости, и — спокойно спать! Я — тот, кто сумел пережить вас всех Теперь я умею прощать. Хорошо, мой враг, ответил я, Хорошо — да, я буду спать Как одуряюще пахнут цветы... Спасибо. Пора умирать. Осколки чести и павшим знак И склепа могильный вздох, Прогнили столбы, мой любимый враг! Выдержишь тяжесть плиты? ... Нам лучше лежать Ведь все-таки мы — мертвецы, И греет гнилью холодный склеп, Ржавчиной пахнут цветы...