Энн Райс

Добродетель ребенка – в его невинности, добродетель монаха – бескорыстие, самопожертвование и служение Богу. Есть добродетель святых и добродетель домашних хозяек. Разве они ничем не отличаются друг от друга?

Знание – это не смерть.

Страх твой – враг твой.

– Но вы все же убили кого-то в ту ночь? – спросил он. – Да, как и во все другие ночи.

Праздник смерти – на взгляд досужего чужестранца, а на самом деле – торжество будущей жизни.

Безумие — напрасная трата сил и времени.

Я вдруг увидел, что эта ночь только звено в цепи тысячи других ночей, – бесконечной цепи, уходящей в невидимую даль; и путь мой пролегает сквозь вечную ночь, во тьме, под светом холодных и бездушных звезд.

Не эстетические принципы художника вступают в противоречие с общественной моралью, а нравственные. Непонимание этого часто приводит к трагедии, даже если поводом был пустяк. Художник украл краски из магазина. Он уверен, что совершил аморальный поступок и навсегда погубил свою бессмертную душу. Как будто нравственность души – это хрустальный шар, который можно разбить легким прикосновением. Он впадает в отчаяние и окончательно опускается. Но тогда я ничего об этом не знал. Думал, что убиваю животных, потому что мне так нравится. Старался избегать главного нравственного вопроса: почему на мне лежит эта печать проклятия.

Не рассчитывай встретить сочувствие у людей. Они глупы.

Ты превратил бессмертие в кучу хлама, и, восседая на ней, мы и впрямь выглядим полными идиотами.

Труднее всего расставаться с жизнью, когда она стоит на пороге расцвета.

Убивая, я каждый раз умираю сам и рождаюсь заново.

Уж лучше увидеть человека мертвым, чем оказать ему неучтивый прием.

Видения – дело рук дьявола, – продолжал он. – Силы Сатаны безграничны. Вся Франция сейчас в его власти, а Революция – его величайший триумф.

Твое сердце в моих руках, а значит в безопасности.

– Ты распроклятое создание! – прошептал он. – Мне приходит на память история Александра Великого. Он плакал, когда не осталось миров, какие он мог бы завоевать. Ты тоже будешь плакать, когда не останется правил, какие ты мог бы нарушать?

Когда убиваешь, все происходит очень быстро и почти незаметно для самой жертвы. Но теперь я видел перед собой медленное угасание жизни в теле изможденном, но все еще отказывающимся сдаться вампиру, годами сосавшему из него соки, имя которому — время.

Подчас любовь и ненависть служат одной и той же цели.

Мы либо идем в огонь, либо становимся легендой.

— Я никогда не лгу, — ничуть не смущаясь, ответил я. – Во всяком случае тем, кого не люблю.

Вы чувствуете насколько я одинок и как страдаю от того, что фактически выброшен из жизни. Как горько мне осознавать, что я есть не что иное, как зло, что я не заслуживаю любви и в то же время так в ней нуждаюсь. Но всё это не может меня остановить. У меня достаточно сил, чтобы вынести всё это. Как вы сами сказали, я очень хорошо умею быть тем, кто я есть на самом деле. Время от времени я очень страдаю, только и всего.

Всю свою жизнь я прожил среди тех, кто ничего не создавал и не стремился что-либо изменить.

Да, память — это проклятие, думал он, но одновременно и величайший дар. Потеряешь память — считай, потерял всё на свете.

Приятно думать, что когда мы, наконец, устаем от этого мира, существует еще восход солнца.

Ты больше никогда не увидишь иного солнца, кроме этого. Но миллионы ночей станут твоими, и ты узришь свет, который недоступен никому из смертных. Словно Прометей, ты украдешь его у далеких звезд — вечный и бесконечный свет, который поможет тебе постичь все тайны мира.