Генрих Бёлль

Не хотел бы я быть на месте женщины. Женщины всегда ждут… ждут… ждут… ждут…

Мне кажется, что куда больше женщин, на которых можно жениться, чем мужчин, с которыми можно дружить. А женщинам, с которыми можно переспать, вообще нет числа.

Когда у нас в Германии что-нибудь случается — человек опоздал на поезд, сломал ногу, разорился, наконец, мы говорим: «Хуже просто быть не могло». Всякий раз то, что случилось сейчас, и есть самое страшное. У ирландцев же почти все наоборот: если здесь человек сломал ногу, опоздал на поезд, разорился, наконец, они говорят: «It could be worse» — «Могло быть и хуже»: вместо ноги можно было сломать шею, вместо поезда — проворонить царствие небесное, а вместо состояния потерять душевный покой (сама по себе потеря состояния не дает для этого ни малейшего повода). То, что произошло, никогда не бывает самым страшным — самое страшное никогда не происходит.

Грех совершает тот, кто по своей воле преступает божью заповедь.

Женская улыбка — чудодейственный бальзам, от которого светлеют нахмуренные лица мужчин.

— Ты что, думаешь, человечество может обойтись без войн? - Нет, но если мне в один прекрасный день придется идти воевать, то мне хотелось бы ясно понимать, что страдаю я не за честь мундира, который мне придется носить, и не за власть, которая заставит меня напялить его… Я не вынесу, если мне действительно придется страдать только за это. Страдания миллионов должны иметь какой-то смысл, но отнюдь не политический, понимаешь?

Бесстыдно — это то, что делают дети, безнравственно — то, что делают взрослые.

Даже случаи грубого насилия, которые государство начало допускать в последнее время, эти палаческие замашки, которые в первые годы потрясли его до глубины души, устрашая и парализуя волю, даже это теперь казалось ему необходимым, необходимым для осуществления великого плана единения. Эта идея захватила его и понесла вперед…

Не понимаю я американской морали. Мне кажется, американцы сожгли бы на костре сострадательную женщину, объявив ее ведьмой, — каждую женщину, которая делает «то самое» не ради денег и не по страсти, а только из сострадания к мужской природе.

В германской армии было великое множество фельдфебелей — звездочек с их погон хватило бы на то, чтобы разукрасить своды какой-нибудь бездарной преисподней.

Ты не представляешь себе, как много можно узнать о стране, сидя за решеткой...

А теперь несколько слов о Маргарет. Было бы глубоко ошибочным считать ее проституткой. Она не продавала себя за деньги, только вышла замуж из-за денег.

Есть поступки, которые нельзя искупить даже раскаянием.

Вы никогда не знали, что такое честь, потому что не знали, что такое бесчестье.

Человек, едущий за границу, предпочитает оставлять дома все недостатки своей страны.

Дорогой фарфор, когда его шваркают об стенку кухни, издает дешевый звук.

...все люди братья, даже если они враги.

Надо оплакивать погибших детей, а не проигранные войны…

Кладбища полны людей, без которых мир не мог обойтись.

Людей ничто так не обескураживает, как клоун, вызывающий жалость. Это все равно, как если бы вам подал пиво официант в инвалидной коляске.

Моё состояние, которое некоторые критики характеризовали как «лирически-ироническую весёлость», скрывающую «горячее сердце», на самом деле было не чем иным, как холодным отчаянием, с каким я перевоплощался в марионетку; впрочем, плохо бывало, когда я терял нить и становился самим собой.

Но он любил её вопреки всему, очень любил — и знал, что с этой женщиной он мог бы не только спать, но и говорить, говорить подолгу и часто, а как мало на свете женщин, с которыми можно не только спать, но и говорить обо всём.

Сентиментальность – коварная, предательская штука. Нельзя трогать мгновения, нельзя их повторять.

Даже от дьявола можно скрыться, но от соседей не скроешься.

Клоун, который начал пить, скатится по наклонной плоскости быстрее, нежели запивший кровельщик упадёт с крыши.