Карел Чапек

Когда тебе нужно насытиться, это называют правом сильного или вопросом львиной чести.

Этот волк скорее нажрется, если мы не будем ему сопротивляться.

Я буду действовать, а вы будете подыскивать основания для моих действий.

Эти разговоры о нищете страшно преувеличены. Не так уж все плохо.

Я всегда права.

Польза государства? Это — либо то, что полезно нам, либо то, что вредно остальным.

Мир — это когда никто не преследует нас, волков.

Восьмичасовой рабочий день? Как бы не так! думаете, что мне приходится тратить деньги только восемь часов в сутки?!

Что такое жестокость? Борьба за жизнь, господа, всегда законна.

Все живое делится на три разряда: на врагов, конкурентов и добычу.

Наш язык мудр: между выражением «я убежден» и «я убедился» — большая разница.

Кое-кто греет руки и на чужом пожарище.

Благодаря усилиям государственных деятелей неустойчивая напряженность в мире была сохранена.

Все-таки на свете существует прогресс: вместо военного насилия — насилие без войны.

Мелкие люди бьются за престиж; у великих он есть и так.

Вот доказательство того, что мы действительно не хотим войны: мы воюем без объявления войны.

Хитрый дерется, пока мудрый уступает.

Высказать принципиальную точку зрения — значит что-либо отвергнуть, либо что-то принять, не дав себе труда вникнуть в существо дела. Более того, принципиальная точка зрения тем полноценнее и категоричнее, чем меньше мы о предмете осведомлены.

Сад никогда не бывает окончательно устроен. В этом отношении он подобен человеческому обществу и всем людским делам.

Националист. «Чёрт с ним, с народом! Нам важен только его престиж».

Кирпич: Я лучше знаю, каким всё должно быть: прямоугольным.

В самом начале, в зародыше, пьеса, конечно, возникает вне театра, на письменном столе честолюбивого автора. В театр она попадает впервые, когда автору кажется, что пьеса готова. Разумеется, вскоре (примерно через полгода или около того) выясняется, что пьеса не готова, и в лучшем случае ее отправляют обратно автору с предложением сократить и переделать последний акт. По каким-то необъяснимым причинам переделке всегда подлежит именно последний акт; и все же именно этот акт не удается на сцене, в чем критики с завидным единодушием усмотрят слабость пьесы. Можно только удивляться, что, невзирая на такой печальный опыт, драматурги продолжают упорно добиваться, чтобы у их пьес был последний акт… Может быть, вообще не следовало бы писать последних актов. Что, если взять за правило сразу же отрезать их, как обрезают хвост молодым бульдогам, чтобы он не портил им фигуры… Или играть наоборот, сначала последний, а в конце — уж первый акт, ибо, как известно, первый акт обычно признается лучшим. Короче говоря, надо что-то предпринять, чтобы с драматургов было снято заклятье последнего акта.

Киносюжет своеобразен тем, что за ним всегда бывает страшная гонка. Сюжет этот никогда не рождается, скажем, в такой обстановке: сидя у камина, один собеседник говорит другому: — Знаете что? Если вам когда-нибудь придет в голову хороший сюжет для фильма, напишите, и мы потолкуем об этом. Это не соответствовало бы специфике кино. Специфика кино повелевает гоняться за киносюжетом сломя голову. Сюжет нужен завтра. Он нужен сию минуту! И нужен в совершенно диком, так сказать, первозданном, состоянии. Если бы сюжет сам, как ягненочек, явился в ателье и сказал: «Вот он я!» — его бы, наверное, изгнали с бранью и криками: — Чего вам тут надо?!

Для нас, людей, характерна такая черта: пережив то или иное несчастье, мы находим особенное удовольствие в том, чтобы убедиться, что пережитая неприятность была в своем роде «величайшей» и невиданной со времен сотворения мира. Например, случись в стране засуха, газеты очень угодят нам сообщением, что теперь стоит самая страшная жара, которую термометр не показывал с 1881 года; при этом мы еще ощущаем легкую досаду на этот 1881 год за то, что он обставил нас… Точно так же обстоит дело и с войнами. Переживаемая в данный момент война должна быть или самой справедливой, или самой кровопролитной, самой успешной, или самой длительной за столько-то лет. Любая превосходная степень доставит нам гордое удовлетворение от сознания того, что на нашу долю выпало пережить нечто исключительное и редкостное.

Всяк верит в своего исключительного бога, а другому человеку не верит, не верит, что этот, другой-то, тоже любит хорошего бога: Люди всегда должны верить в людей, а остальное приложится.