Людмила Улицкая

Ведь вот беда-то какая, все хотят любить красивых и сильных.

Мы ничего не можем изменить. Будем бросать свой медный грош в этот бездонный котел. Брошу я. Бросишь ты. Бросит он — но мир не изменится от этого ни на грош. Но мы, может, мы сами немного изменимся. И тогда изменится наше людоедское государство.

Неделание — великое искусство. И уж во всяком случае, неделание лишнего.

Вот то качество великой русской литературы, о котором труднее всего говорить: она вся написана всерьез.

Люди делятся не на две категории — побежденных и победителей, — как это кажется с первого взгляда, а на три: победителей, побежденных и воздержавшихся от борьбы.

По мне, национальность — это повод для того, чтобы радоваться красоте и разнообразию творения.

Распоряжаться собой — это значит быть взрослым. А эгоизм — качество подростковое.

Историческая наука вещь довольно мутная. <...> История — не алгебра. Точной наукой ее не назовешь. В каком-то смысле литература более точная наука. Что говорит великий писатель, то и становится исторической правдой.

Оправдание моё в искреннем желании высказать правду, как я её понимаю, и в безумии этого намерения.

... Легче всего выйти замуж в девятнадцать лет наудачу, невесть за кого, чем решать эту проблему в тридцать, когда понимаешь, каким должен быть правильный партнер.

Платья заставляют много о себе думать, когда они не хороши.

... Евангелие не религия, а лишь материал для создания таковой. Сколько людей — столько религий. Из той же книги можно почерпнуть много настоящей любви.

... Детскость есть серьезное отношение к пустякам и к тем искренним переживаниям, которое пустяки возбуждают. Детскость есть чувство непременно бессознательное. Стоит взрослому в ту же минуту понять свою ребячливость и дальше продолжать ту же игру — и он мигом превратится в ломающееся неприятное существо. Но бессознательная ребячливость обворожительна.

Как же кончается все там, где начинается тревога о тебе...

Когда всю жизнь живешь в одном городе, он наполняется точками памяти, как будто в каждой подворотне, на каждом углу прибито гвоздиком нестираемое воспоминание…

Там, где молчит слово, — там говорит звук. Бессильная в передаче акта воли, музыка может глубоко и интенсивно раскрыть внутреннее состояние человека, передать чистую эмоцию.

Наша жизнь, единственная и так много нам обещающая, проходит на фоне великого мирового безумия...

Она, как мало кто, любила длинные перелеты, когда оказываешься нигде, в отвлеченном пространстве и в штатском времени, когда кончаются разом все обязательства, обещания, все отложено, телефонные звонки, почта, просьбы, предложения и жалобы не доходят, а ты висишь, летишь, паришь между небом и землей, между землей и луной, между землей и солнцем, выпадаешь из привычной системы координат. Летишь...

Нас учили, что есть материальный мир, что человек царь природы, а он не царь, он её дитя.

Счастье также необходимо высказать, как и горе.

Кофейный ритуал — разновидность утренней медитации.

Я никогда в жизни не скучаю, кроме тех вечеров, когда я прихожу веселиться.

И может ли так быть, чтобы для одного человека это значило перемену судьбы, пропасть, разъятие небес, а другой просто вообще не заметил происшедшего?

Видишь ли, профессия — это угол зрения. Профессионал очень хорошо видит один кусок жизни и не может видеть других вещей, которые его профессии не касаются.

Ленинградская жизнь сразу же показалась Тане более породистой, с интересным корешком, и как-то лучше обставленной во всех отношениях, — и улицы, и вещи, и люди обладали большим удельным весом, что ли.