Стивен Кинг

Нет никакого смысла взлетать, если не сможешь приземлиться. И нет никакого смысла спускаться под землю, если не сможешь подняться обратно.

Прежде чем удалять соринку из глаза ближнего своего, займись бревном в собственном глазу.

Голову виски залей, джином наполни живот, доктор мне скажет — помрешь, знать бы только — когда.

Рок-н-ролл не просто радовал Ричи. Слушая эту музыку, он чувствовал, как становится больше, сильнее, как его переполняет жажда жизни. < ... > Эта музыка обладала мощью. Мощью, которая по праву принадлежала всем тощим подросткам, толстым подросткам, уродливым подросткам, застенчивым подросткам — короче, неудачникам этого мира. В этой музыке он ощущал безумное напряжение, которое могло убивать и возвеличивать.

Мальчишкой он играл комика, иногда вульгарного, случалось, забавного, потому что это был один способ выжить < ... > и не сойти с ума от скуки и одиночества.

Цвет одиночества — расплывчато-красный: отраженный от мокрого асфальта свет задних фонарей автомобиля, который едет впереди тебя под проливным дождем. — А время бежит, нам за ним не угнаться, — прошептал Эдди Капсбрэк, не отдавая себе отчета в том, что говорит вслух.

Ощущение déjà vu накатило вновь. Он ничего не мог с этим поделать и на этот раз в полной мере ощутил леденящий ужас человека, который наконец-то осознает после получаса бултыхания в воде, что берег не становится ближе, и он тонет.

Вот что случается, когда возвращаешься к тем, кто в памяти твоей, или как там поется в песне. Глазировка торта сладка, да начинка горька. Люди или забыли тебе, или умерли, или потеряли волосы и зубы. В некоторых случаях ты обнаруживаешь, что они потеряли и рассудок. Ох, как же это хорошо — быть живым.

Эдди Капсбрэк сидел, вжавшись в спинку стула, и выглядел так, словно хотел раствориться в ней и исчезнуть.

Невозможно определить, когда человек проявляет истинные чувства, а когда только прикидывается.

Когда человек пишет, он думает интенсивнее... лучше сосредотачивается на главном.

Никому не дано знать душу другого человека.

Иногда события подчиняются принципу домино. Первая кость валит вторую, вторая — третью, и пошло-поехало.

Стэн не скажет «говно», даже если набьет им рот.

Она никогда не видела его с другими мальчиками. И сожалела об этом, потому что верила, что в душе Бена Хэнскома хранились несметные сокровища. И он с радостью отдал бы их доброму и терпеливому старателю... если бы таковой появился.

Он болен, это точно, но его болезнь — не вирусная инфекция и не фантомная лихорадка. Его отравили собственные воспоминания.

Одна идея зажигает тысячу свечей.

Ему нравился запах книг — приятный запах, отдающий сказкой. Он иногда ходил вдоль стеллажей с книгами для взрослых, смотрел на тысячи томов и представлял себе мир, полный жизни, в каждом из них.

Если бы кто-то спросил его: «Бен, тебе одиноко?» — он бы посмотрел на этого человека с искренним изумлением. Такой вопрос никогда не приходил ему в голову. Друзей ему заменяли книги. < ... > «Одиноко?» В ответ он мог бы спросить с недоумением: «Чего? Это как?»

Если бы он кому-то поведал о своей любви (если бы было кому), то человек этот наверняка смеялся бы, пока не умер от сердечного приступа.

Я чувствую то же самое, что, должно быть, чувствует птица, когда наступает осень, и она знает... каким-то образом просто знает, что должна лететь домой. Это инстинкт... и, если на то пошло, я верю, что инстинкт — железный скелет под всеми нашими идеями о свободе воли.

Он вернулся к креслу, полы халата обвивали щиколотки, сел. Попытался улыбнуться, но получилось не очень, и он решил обойтись без улыбки.

Самый лучший подарок, который он может сделать себе в этом мире — убежать в любом направлении, в котором вы, миссис Капсбрэк, не разрешаете ему убежать.

Дом — место, где ты должен, когда приходишь туда, столкнуться лицом к лицу с тварью в темноте.

Я забыл о том, что был ребенком.