Терри Пратчетт

Эти две не-совсем-женщины не были злом — так же, как не являются злом кинжал или отвесный обрыв. Быть злым означает быть способным делать выбор. Злой может быть рука, сжимающая кинжал или сталкивающая человека с обрыва.

— Неужели в тебе нет ни капли романтики? — горестно воскликнула Маграт. — Нет, — сказала матушка. — Ни капельки. И звездам совершенно без разницы, чего ты там желаешь, и волшебство вовсе не делает жизнь лучше, а тот, кто сует руки в огонь, непременно обжигается.

Не в первый раз за историю вселенной человек, который обычно за словом в карман не лезет, вынужден был дожидаться вдохновения, оказавшись лицом к лицу с несколькими строчками на обратной стороне открытки.

Терпеть не могу, когда порядочной еде дают всякие там дурацкие названия и людям даже не понять, что они едят, — фыркнула матушка, твердо решившая до конца изобличить недостатки чужеземной кухни. — Человек должен есть то, что знает. Название должно быть простым.

— Гутен день, майне добрый хер! Труа пивас фюр нас, мерси в боку. — А он не обидится, что ты его так, хером? — беспокойно спросила матушка Ветровоск.

Эта книга не «с приветом». «С приветом» бывают только тупоголовые рыжие девицы в комедиях пятидесятых годов.

Один шанс на миллион, — заверила она, — выпадает девять раз из десяти.

Иногда приходится идти туда, куда ведут обстоятельства.

Матушка постоянно твердила ей: всегда будь готова заплатить, и тебе не придётся этого делать. Людям хочется, чтобы ты думала о них хорошо.

Матушка закусила губу. За свою жизнь она так и не научилась общаться с детьми, поскольку всё время смотрела на них — если смотрела вообще — как на нечто среднее между людьми и животными. Она умела обращаться с младенцами. С одного конца вливаешь молоко, а другой поддерживаешь в чистоте. Со взрослыми ещё проще, потому что они кормятся и содержат себя в чистоте сами. Но между младенцами и взрослыми существовал целый мир переживаний, которым она никогда по-настоящему не интересовалась. Насколько ей было известно, главное — не дать детям подхватить какую-нибудь смертельно опасную болезнь и надеяться, что всё в конце концов образуется.

— Ты должен научиться состраданию, подобающему нашему ремеслу. — И в чем же оно выражается? — В остроте лезвия.

— На самом деле, господин, я пришёл, чтобы поговорить об одном из наших студентов, — холодно произнёс он. — Студенты? – рявкнул аркканцлер. — Да, мэтр. Ну, такие тощие, с бледными лицами. Мы ведь Университет, нам без студентов нельзя. Они – часть Университета, как крысы…

Логика – замечательная штука, однако против человеческого мышления она бессильна.

— Трактирная потасовка? Почему же ты меня не разбудил? — Ну видишь ли, я... что?!

Продолжительная сессия в Шлюшьих Ямах породила на свет большое количество цветных и не очень картинок, ряд из которых Ринсвинд припрятал за пазуху для дальнейшего детального изучения частным образом.

Поскольку вслед за этим монета в четверть райну, как правило, меняла владельца, компенсируя «причинённое беспокойство», то вскоре за Ринсвиндом и Двацветком образовался целый хвост ошеломленных и счастливых новоиспеченных богачей, надеющихся, что этот псих чужестранец в конце-концов взорвётся и на землю прольётся настоящий золотой дождь.

— В этой коробке сидит демон, который рисует картинки, — коротко перевёл Ринсвинд. — Делайте, что говорит этот псих, и он даст вам золота.

— Что это за люди? — поинтересовался Двацветок. — Ну, знаешь ли... Люди какие-то, — ответил Ринсвинд. Но прежде, чем он успел захлопнуть рот, некая часть его мозга, которой явно нечего было делать, захватила контроль над его языком и добавила: — Вообще-то, это герои. — Да ну?

— О да. Героев у нас хватает, — торопливо подтвердил Ринсвинд. Он нарисовал в уме образы нескольких таких героев и передёрнулся.

— Дружище, ты как раз вовремя! Мы только пообедаем, а потом ты наверняка предложишь мне великолепную программу на сегодняшний день! — Э-э... — Вот и замечательно!

— Да, ваша милость. Я, э-э, обо всём позабочусь, то есть постараюсь позаботиться, я хочу сказать, попробую приглядеть за ним и прослежу, чтобы он не попал в беду. После чего мне можно будет наниматься жонглировать снежками в преисподней. Думаю, у меня получится, — горько проговорил он внутри своего черепа.

Ринсвинд открыл рот, чтобы ответить, но почувствовал, что слова застряли в горле и явно не торопятся выходить в мир, который быстро сходит с ума.

Всего лишь за один час провидица продала все драгоценности, различные волшебные приспособления, большую часть одежды и прочие пожитки, которые нельзя было увезти на самой быстрой лошади, которую она только смогла достать. Тот факт, что немного погодя, когда дом рухнул в пламени, сама гадалка погибла под случайной лавиной в Морпоркских горах, доказывает, что у Смерти тоже есть чувство юмора.

— Я желаю быть препровожденным в отель, таверну, меблированные комнаты, гостиницу, трактир, каравай-сарай, — сказал он. — Что, во все места сразу? — уточнил ошарашенный Хью.

— Ты ничего не понял, — устало отозвался всадник. — Я вас так испугался, что мой позвоночник превратился в кисель. Просто как раз я страдаю от передозировки страха. Я хочу сказать, что мне нужно прийти в себя. Тогда я смогу испугаться как полагается.