Генри

Люди с дерьмовым вкусом пьют дерьмовое пиво.

Если не готов потерять одного, потеряешь всех.

— Хорошо. Допустим, кто-то подсел на стимуляторы скорости. На какие признаки мне стоит обращать внимание? — Помимо способности бегать со скоростью 500 миль в час?

Что ж, подумал он, стены вокруг еще стоят, а дай человеку четыре стены – и у него есть шанс. Вот на улице уже ничего не сделаешь.

В нем чувствовалась искренность и чистота юности, ее целомудренная пылкость.

— Вы хотите прогуляться по такой жаре, мисс Мэри? Разумно ли это? — Нет, но в моем возрасте я имею право на глупости.

Чем острее нож, тем слабее боль.

Он взял ее за руку с нежностью, ранящей сильнее любых жестокостей какой бы то ни было драки: — Ты борешься с ненавистью к самой себе, все это замечают, и ты очень стараешься, переключая ее лишь на тех людей, у которых, как ты надеешься, достаточно сил с этим справиться. Это я понимаю. Я сам такой же. Это тяжело, но можно перенести, если твоя любовь ко мне сильней, чем ненависть. Но однажды баланс уже сместился в другую сторону, и я не думаю, что это можно исправить. Ни в тебе, ни во мне.

В здоровом организме сломанная, но правильно вылеченная кость в месте перелома становится крепче. Все живы, говорил себе Генри, в запасе осталось прилично лет. Однако жизнь его изменилась. Раз столкнувшись с жестокостью, навеки обретаешь спутников, чьи имена Подозрительность, Страх, Тревога, Отчаяние, Безрадостность. С твоего лица исчезает естественная улыбка, а прежние естественные радости теряют свой вкус.

Она поднимает глаза на отца: — А почему они воевали? Тролли и эльфы? Генри пожимает плечами: — Вот ты мне и скажи… почему, почему… потому, что они разные. Выглядят по-разному.

Нельзя просить о том, чего не заслужил.

Мы любим не так, как люди... У нас это на всю жизнь.

Иногда безнадежность хватала меня за горло, тогда я одевался и уходил. И время от времени забывал возвращаться. Тогда я чувствовал себя несчастнее, чем раньше, потому что знал: она ждет меня и ее большие печальные глаза устремлены вдаль. И я возвращался как человек, у которого есть долг. Ложился на кровать, а она ласкала меня; я изучал морщинки у ее глаз и корни ее волос, где пробивалась рыжина. Лежа так, я часто думал о той, другой, которую любил, думал: вот бы она лежала рядом со мной… Те долгие прогулки я совершал триста шестьдесят пять дней в году! – и вновь повторял их в мыслях, лежа рядом с другой женщиной. Сколько раз с той поры я прокручивал в голове эти прогулки! Самые грустные, унылые, мрачные, бесцветные, безобразные улицы, когда либо созданные человеком! В душе отзывалось болью мысленное повторение тех прогулок, тех улиц, тех несбывшихся надежд. Есть окно, да нет Мелизанды; сад тоже есть, да нет блеска золота. Прохожу опять и опять: окно всегда пусто. <...> Те же дома, те же трамвайные пути, все то же. Она прячется за занавеской, она ждет, когда я пройду мимо, она делает то или делает это… но нет ее там, нет, нет, нет. <...>

Люди сопротивляются переменам, которые ты предлагаешь, не потому, что это свойственно человеческой натуре в целом, а потому, что в этом конкретном случае они полагают, будто такие изменения недостаточно хороши или риск слишком велик.

... я делю людей на две категории: на тех, кто оценивает собственные успехи, сравнивая себя с какими-то образцами, и тех, кому совершенно всё равно, чего добились другие. Эти люди судят о себе исходя из того, насколько им удалось реализовать потенциал ситуации, в которой они оказались.

— Послушай, если подобное повторится, может быть, ты попытаешься применить какой-нибудь другой подход. Немного утихомирить его. — Монтировкой по голове? — Нет, я подумал о каком-нибудь более изящном средстве. — Каком же? — Не знаю. – Генри помолчал, затем снова потер щеку. – Ты никогда не хотел предложить ему массаж ступней?

Ты знаешь поговорку: тот, кто не понимает истории, обречен её повторить. А когда она повторяется, ставки удваиваются.

Надежда есть всегда, Джон. Будет проявляться что-то новое. Мы не владеем всей информацией. Нет. Не расставайся с надеждой. Это последнее дело. Когда ты теряешь надежду, ты теряешь всё. И когда ты думаешь, что всё потеряно, когда всё нагоняет страх и тоску, у тебя всегда остаётся надежда.

Слезы текут по её щекам. Я обнимаю её, прислоняю спиной к себе, мою жену, Клер, в полном здравии, на берегу после кораблекрушения, плачущую как маленькая девочка, чья мама машет ей рукой с палубы тонущего корабля.

Клер берет мою руку, и мы стоим рядом, в толпе, и если Бог есть, то я прошу Его позволить мне остаться здесь, тихо и незаметно, здесь и сейчас, здесь и сейчас.

Священник никогда не давал нам точных ответов на наши конкретные вопросы, но всё равно он казался отличным мужиком, у него была приятная улыбка.

Как будто Робинзон Крузо нашел обманчивый след на песке, а потом понял, что след его собственный.

Я люблю тебя, всегда. Время – ничто.

Не трогай за живое. У меня собачий нюх, но гордость, как у кошки. Берегись, Смерть.

Когда ты молод, то думаешь, что останешься таким навсегда. И вот однажды просыпаешься, а тебе уже за пятьдесят. И фамилии в некрологах — не каких-то незнакомых стариков, а твоих же сверстников и друзей.