Шерлок Холмс

Вы из людей, которые не обладают даром, но умеют его стимулировать.

Лицо — как мужской орган — своевольно. Оно выдает нас фактически каждый день, раскрывает секреты тем, кто знает, что искать.

Мнение подобно костям. У каждого свои.

Мой мозг бунтует против безделья. Дайте мне дело! Дайте мне сложнейшую проблему, неразрешимую задачу, запутаннейший случай — и я забуду про искусственные стимуляторы.

Я знаю, что при определенных обстоятельствах убить может каждый.

Ничто не делает человека глупее, чем жажда мести.

Лишь дурак упорствует в заблуждениях.

Вы такой же пропахший нафталином экспонат, как и я.

Прежде, чем Вы скажете хоть слово, напоминаю: у меня топор в руках.

Когда исключаешь невозможное, то, что осталось, и есть правда, какой бы невероятной она не казалась.

Иногда я пропадаю в кроличьей норе своей психики.

— Здесь мертвая женщина. — Превосходный анализ, но я думал, вы копнете поглубже.

— Такова плата... — Плата чего? — Видеть тайны во всем. Они повсюду. Удивив один раз, уже не остановиться. И получается так, что люди и их загадки, ложь, уловки, которыми изобилуют их дела, — это самые интересные загадки из всех... И они смотрят на них совсем по-другому. — ... Верный путь к одиночеству. — Как я и сказал, такова плата.

Спрячьте ваше доброе сердце, Мисс Элиссон, так оно будет биться дольше.

Я делаю вывод, что вы скорее голодны, чем умны, и вы определенно не внушаете мне доверия. Впрочем, короткое интервью я вам дам. «Вы мне омерзительны».

В основе серьезнейших выводов порой лежат сущие мелочи.

Во всем надо искать логику. Где ее недостает, надо подозревать обман.

Некоторым из вас, богачей, надо бы зарубить себе на носу, что есть вещи, которые не купишь за деньги.

Иногда жалею, что я прав.

Печать, Уотсон, – настоящее сокровище, если уметь ею пользоваться.

Я не робкого десятка. Однако не считаться с угрожающей тебе опасностью — это скорее глупость, чем храбрость.

— Знаете, Уотсон, — сказал он, — беда такого мышления, как у меня, в том, что я воспринимаю окружающее очень субъективно. Вот вы смотрите на эти рассеянные вдоль дороги дома и восхищаетесь их красотой. А я, когда вижу их, думаю только о том, как они уединенны и как безнаказанно здесь можно совершить преступление. — О Господи! — воскликнул я. — Кому бы в голову пришло связывать эти милые сердцу старые домики с преступлением? — Они внушают мне страх. Я уверен, Уотсон, — и уверенность эта проистекает из опыта, — что в самых отвратительных трущобах Лондона не свершается столько страшных грехов, сколько в этой восхитительной и веселой сельской местности. — Вас прямо страшно слушать. — И причина этому совершенно очевидна. То, чего не в состоянии совершить закон, в городе делает общественное мнение. В самой жалкой трущобе крик ребенка, которого бьют, или драка, которую затеял пьяница, тотчас же вызовет участие или гнев соседей, и правосудие близко, так что единое слово жалобы приводит его механизм в движение. Значит, от преступления до скамьи подсудимых — всего один шаг. А теперь взгляните на эти уединенные дома — каждый из них отстоит от соседнего на добрую милю, они населены в большинстве своем невежественным бедняками, которые мало что смыслят в законодательстве. Представьте, какие дьявольски жестокие помыслы и безнравственность тайком процветают здесь из года в год.

Когда врач совершает преступление, он опаснее всех прочих преступников. У него крепкие нервы и большие знания.

Револьвер — превосходный аргумент для джентльмена, который может завязать узлом стальную кочергу.

— Я ничего в ней не вижу, — сказал я, возвращая шляпу Шерлоку Холмсу. — Нет, Уотсон, видите, но не даете себе труда поразмыслить над тем, что видите.