Курт Кобейн

Некоторые люди полагают, что добившись признания и заработав денег, они смогут купить себе счастье... Это не так.

«Панк» — это музыкальная свобода. Говорить, делать, играть — что хотите. «Нирвана» означает свободу от боли и страданий внешнего мира, и это близко к моему определению панк-рока.

Для меня музыка — способ рассчитаться с жизнью.

Я абсолютно ничего не понимаю в музыкальной технике, почему одни звуки нельзя смешивать с другими? Зато я знаю, какой саунд приемлем для нас. Мы, как группа никогда не копировали других исполнителей, и не заучивали чужие песни. Мы не умели снимать аккорды один к одному, да и не испытывали особого желания делать это. Всю свою энергию мы отдавали сочинению собственных композиций. Я пишу стихи сам для себя и некоторые из них потом превращаются в песни. Я уважаю слова за то, что в них порой скрывается некая мощь. Я люблю поэзию, потому что могу заниматься ей, не испытывая никаких влияний со стороны, Я не хочу говорить о своих любимых поэтах, потому что этот мир нужно открывать самому.

Я не могу говорить. Я могу только чувствовать.

Иисус не хочет превратить меня в солнечный луч. Солнечные лучи не станут делать из таких, как я.

Друг — никто иной, как знакомый враг.

Сделайте вашу работу наполненной жизнью, а не жизнь наполненной работой.

Я не боюсь смерти. Когда ты умираешь, твоя душа продолжает жить и становится абсолютно счастливой. Полный покой после смерти, перерождение в кого-то другого — вот самая большая надежда моей жизни…

Жизнь — это то, что ты строишь, это твой кроссворд…

Всю свою жизнь я не верил тем вещам, о которых пишут в учебниках истории, и большинству из того, чему меня учили в школе. Но сейчас я делаю вывод, что не вправе судить о ком-либо, основываясь лишь на том, что я прочитал в книгах. Я не вправе вообще судить о чем-либо. Таков урок, который я выучил…

Сейчас я чувствую себя более счастливым, чем когда бы то ни было. Наконец-то я нашел человека, абсолютно похожего на меня. И совершенно не важно, кто это — мужчина, женщина, гермафродит или осел. Главное, что мы подходим друг другу.

Мы такие модные, что даже себе подражаем.

Мы неописуемо набрались выпивкой и наркотиками, фальшивили и даже были м-м-м, слезливыми. Мне понадобилось приблизительно пятнадцать минут, чтобы сменить струну на гитаре, в то время как люди забрасывали меня вопросами и назвали меня пьяным Робином Зандером (вокалист «Cheap trick»?) После концерта я выбежал наружу, и меня вырвало, потом я вернулся, чтобы найти Игги Попа, и я подарил ему мокрый поцелуй с привкусом тошноты и крепко обнял. Он очень доброжелательный, крутой, отличный и интересный человек. Это был, наверное, самый лестный момент в моей жизни.

Я не могу дождаться возвращения домой (где бы он ни был), в кровать, невротичный, плохо питающийся и жалующийся, какая дерьмовая погода.

Мне нечего сказать или спросить. Я только поддакиваю. Я в некотором смысле реакционер. Я только реагирую на то, что говорят другие. Я не думаю, а когда думаю, то забываю.

Я не читаю много, но когда я действительно читаю, то читаю внимательно. У меня нет времени, чтобы перевести то, что я понимаю, в форму разговора. Я исчерпал все разговоры, когда мне было девять лет. Я специально кажусь наивным и далеким от земной информации, потому что это единственный способ избежать пресыщенного отношения. Всё, что я делаю – это внутренне, подсознательно, потому что вы не можете рационализировать духовность.

Я люблю проникать в механику системы, выдавая себя за одного из них, затем медленно начинать деградировать внутри империи.

Телевидение, телевидение – самое большое зло на планете. Подойди прямо сейчас к своему телевизору и выбрось его в окно, или продай его и купи лучше стереосистему.

Мне нравится следить за подъёмом карьер эстрадных артистов, пока они ещё борются за достижение успеха [с подросткового возраста до тридцати лет]. Мне нравится узнавать о них всё, и, если нельзя достать достаточно информации, то хватит и таблоидов. Я люблю панк-рок. Я люблю девушек со странными глазами. Я люблю наркотики (но моё тело и мозг не могут позволить мне принимать их). Я люблю страсть. Я люблю то, что хорошо построено. Я люблю наивность. Я люблю и благодарен рабочим — синим воротничкам, существование которых освобождает артистов от необходимости заниматься низкооплачиваемой работой. Я люблю подавлять ненасытность. Я люблю мухлевать, играя в карты. Я люблю разные музыкальные стили. Я люблю высмеивать музыкантов, у которых я обнаруживаю плагиат или оскорбление музыки как искусства, пользуясь раскруткой смущающе жалких версий их работы. Я люблю писать стихи. Я люблю игнорировать других панк-поэтов. Я люблю винил. Я люблю природу и животных. Я люблю плавать. Я люблю общаться со своими друзьями. Я люблю быть один. Я люблю чувствовать себя виноватым в том, что я белый американский мужчина.

И я не собирался покидать этот мир, не узнав на деле, что значит перепихнуться.

НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ – это словно широко открываешь глаза в темноте, потом с трудом закрываешь, потом открываешь, и тебя ослепляют сверкающие серебряные точки, возникшие от давления на роговицы глаза, косишь, крутишься, сосредотачиваешься, потом снова ты ослеплён, но ты хотя бы, так или иначе, видел свет. Возможно, свет хранился в углублениях, или удерживался в радужной оболочке, или прилипал к кончикам всех нервов и вен. Затем твои глаза снова закрываются, и перед веками появляется искусственный свет, наверное, просто лампочка или паяльная лампа! Боже, он горячий! Мои ресницы и брови скручиваются и плавятся, распространяя отвратительнейший запах горелых волос, и через Красную Прозрачность света в моих веках крупным планом я вижу движение Кровяных Клеток, двигающихся, когда я перемещаю взгляд туда-сюда, словно снимая документальный фильм про амёбу и планктон, похожий на желе, прозрачные живые формы развития человека, они должны быть маленькими, я не могу их чувствовать, мои глаза должны иметь способность видеть вещи отчётливее, чем я ожидаю, это похоже на микроскоп, но это больше не имеет значения, потому что они сейчас воспламеняют меня, да, я уверен в этом, я горю, чёрт возьми.

Если я крайне сосредоточусь, смогу увидеть маленькие прозрачные пятна соринок на внешней оболочке своих глаз (или на слизистой оболочке). И когда мой взгляд перемещается вниз, можно только следовать за ним. Это словно смотришь фильм про амёбу или желеобразный планктон под микроскопом.

Я никогда не жаждал ни славы, ни чего-либо подобного. Так уж получилось...

Я люблю всех — вот что грустно...