Александра Захарова

…Зимы запирают двери. Осень, став ужасным зверем, Превратила свет в химеру. Вёсны, лета — все одно: «Тьма — и больше ничего».

Теперь мы — тень, последний струнный всхлип. Но плакать здесь нельзя. И нет нужды. Земля издаст едва поющий скрип — и мы проснемся там, где так нужны. Подтянем струны, выстроим басы — и будем петь для вечности, для вас. Слова просты. Слова всегда просты: Цените час. Цените каждый час.

Короче, друг мой, я всё это время себя собирала снова: Толстела, худела, жила, пьянела (но вовсе не от спиртного). Катились будни, и я катилась, весь мир за собой увлекая. А в спину летели обрывки писем и фраза «Она не такая!». Летели тексты, летели люди, летели весенние птахи, И я купалась в прекрасной жизни, как утром в его рубахе. Короче, друг мой, я прилетела. Готова служить Высоким. А ты присмотри за мной, ладно? С Богом! Ах, Бог ты мой синеокий!..

Одни видят сны. Но их жизнь — настоящий сон. Другие живут. Но их жизнь — как глухой притон. Твой выбор. Твоя сторона. И твои мечты. Падение только сюда. Остальное — ты.

Когда кустится в ладони клевер, И солнце щиплет, и ветер гладит, Ты веришь в мир, как никто не верил. Тебя, счастливую, лихорадит.

Будь правдивым, мой дорогой непослушный мальчик. Пусть вобьется набатом «нет!» в твой воздушный дом, но ты будешь спокоен. Ведь ты — не такой, как раньше. Эта храбрость теперь полыхает в тебе огнем.

Понимаешь, мой дорогой, непослушный мальчик: говорить можно много, а можно — по существу. Если правда на свет появиться желает раньше, то словам суждено затеряться в глухом лесу. Понимаешь, никто не любит понятных истин. Легче пулю пустить себе в лоб, чем сказать: «Давай...». И преследуя чьи-то цветущие солнцем жизни, понадеяться, что попадешь непременно в рай.

Это же Питер. Друг перьев и стран, Творческий замок и маленький дом. Он обнажает серьезный талант, Тот, что однажды расскажет о нем. Это же Питер. Такой вот чудак. С ним подружиться — исчезнуть навек. Мне улыбаются все города. Питер целует, снимая берет.

Если заметишь на сцене птицу, Крылья которой покрылись пылью, Знай: она их отряхнуть стремиться, Сделав для зрителей сказку былью.

Когда ты вдруг понимаешь, что ты молодой, тебе 23, и вся жизнь — непробитый купон, твой день загорается в небе новой звездой и реки вливаются в море и в твой капюшон. Когда ты вдруг понимаешь, что можешь бежать, но не от чего-то, а к новой зарытой мечте, Бог кинет лопату, чтоб ты ее мог откопать и плыть туда на непокорном своем корабле.

Мы с тобой допивали все то, что было на дне, что осталось от нежных нектаров, питающих вены. Мы горели в воде и тонули в бурлящем огне. В каждом доме ломались к чертям окна, двери и стены. Это было давно. А теперь — тишина и покой. И одна только песня в стареньком магнитофоне. Нет, мы все еще здесь. Допиваем вишневый прибой. Но висят на крючках золотых золотые короны.

Это же Питер. Город дождей, Город изменчивых лиц и имен, Город хороших, волшебных людей. Ими бы хвастался каждый район. Это же Питер. Город сердец, Пылких признаний и плеска воды. В Питере все, где начало — конец, Все, что кончается — встреча судьбы.

Ты прыгаешь утром в пальто и — вперед, на подвиг! Хоть места в вагоне метро для меня и нет, Я рядом, сынок. Я — руль твой и поворотник, Я — свежесть цветов и солнечный мягкий свет. Когда все вокруг поет о деньгах, успехе, Мой голос становится тихим и ледяным. Но я оживаю в твоем звонком-звонком смехе, В вечерних часах, проводимых с тобой одним.

Кто сказал, что осень не может быть океаном, Течь, как чай в холода, и впитаться в девчачью кровь? Да, ругала тебя, но теперь уже я не стану. Ты, октябрь, меня изменил и меняешь вновь.

Пусть колышутся листья, как волны о дикий берег. Пусть во всей атмосфере витает простор Земли. Волшебство прилетит даже к тем, кто в него не верит. Если примет нас ветер, то и мы бы его — смогли.

И последним листочком вдохнет ледяной октябрь. Тишина будет вечно плескаться в моей груди. Я воскресну, как тот, упомянутый всуе Лазарь, Потому что пора моей жизни вперед идти.

Не серчай на слезы, скопившиеся в глазах. За меня держись. За цветы на моих руках. Ты забудешь все, что клонило тебя во тьму. Ты держись за меня. А я тебе помогу.

Мы с тобой уедем куда-нибудь далеко, Чтобы вместо реки — шоколадное молоко, Вместо солнца — опустится к городу наш фонарь, И впервые звонить будут птицы, а не звонарь.

Я читаю свой текст голубям, что сидят у окна, И они головами качают и крыльями машут. Пусть мне зрителем будет Природа, и только она. Может, Ветер и Солнце мне лучшую рифму подскажут...

Хорошие девочки тоже умеют стрелять. Не взглядом в упор, а свинцовыми пулями в спину. Они научились курить и в лесах пропадать, И тихо молиться, как мать, обнимая осину. Хорошие девочки знают о нашей войне И в бой, засучив рукава, рвутся жадно и смело. На третьей, четвертой, седьмой и десятой волне Сражаются так, как мужчины порой и не смеют. Хорошие девочки не замечают цветов, Которые дарит им Смерть перед каждым свиданьем. Они отвечают: — Наш взвод умирать не готов! И в легких ботиночках мчатся за новым заданьем.

Ну и пусть, что с утра шел дождь. Он не сбил наш ночной маршрут. (Лужи вздыбились — не пройдешь. Свою линию кроны гнут). А сейчас город так красив! Горстью звезд поделилась Ночь. Одеяло на плащ сменив, День, зевая, уходит прочь.

Останется воздух, останется море, Останется все как всегда. На этом тягучем, лазурном просторе В глаза будет капать вода. Останутся чайки, останется ветер И пара забытых идей. Останется солнце, останутся дети, Которые станут взрослей.

Останется всё. Не останутся только Следы моих ног на песке. Вода не соленой окажется — горькой На лунном дырявом куске. Зашлепает осень по нежной ладони И в лужу прибой превратит. Меня унесут белоснежные кони, И травы заменят гранит. Сольется пейзаж В одной маленькой капле, Которую я сохраню. Так лучше беречь что-то в сердце, Не так ли, Минуя души западню?

Тверже камня — уставшее сердце. Мягче облака — мысли вне мира. Я пытаюсь спастись, отогреться На руках черно-белого сира. Сир, сеньор, господин, Вы простыли И меня заразили простудой. Вы совсем обо всем позабыли. Ну и ладно. Я больше не буду Утешать Вас кофейною гущей И чаинками с мятой и медом. Окрестите Вы новую «лучшей», А она Вас — «Святейшим Милордом».

Эпицентр души и экватор тела. Если б знала Земля о такой Луне, То ни в жесть, никогда бы не захотела Вот такого вот «спутника». Легче мелом Начертить серый круг на своей спине. Зверь, которого выгнали из вольера, Не сказав, как ему в этом мире жить. Кто-то умный назвал это «новой эрой». Я зову это просто «потерей веры И надежды на то, что смогу любить».