Штрафбат

Мне давно с вами говорить противно, однако же вот разговариваю.

— Там немцы. Тихо, тихо. Мир — дружба. Сейчас с одним выпили, покурили и разошлись, как в море корабли. — То есть как покурили? Как разошлись? — А вот так вот — выпили, покурили и разошлись. Он сказал: «Карашо». И я сказал: «Хорошо». Он улыбнулся и ручкой помахал. <...> — Как же он стрелять-то не стал? Наверное, коммунист? — Да ладно, был бы коммунистом, его бы свои давно шлепнули.

Я не храбрый, я хитрый. Все мы тут хитрые, поэтому и живы до сих пор.

Не поймешь, стало быть, помрешь коммунистом.

До смерти хочу разглядеть, да никак не получается.

— Ну, что за натура у тебя, Антип? В каждый котелок с кашей норовишь плюнуть. — Если бы не моя натура, меня бы давно уже черви доедали.

Тяжелый ты человек, Глымов, никого тебе не жалко.

Тебе надо, ты и арестовывай.

Старый я стал для этой физкультуры. Если немец не пристукнет, от сердечного приступа помру.

Вам что, лишь бы нажраться, а там трава не расти?

— Зря, что ли, казенный спирт хлебали? — Знали бы, не хлебали!

— Видишь как получается, комбат, враги у меня и спереди, и сзади. — У нас у всех так. — У кого это, у всех? — У штрафников.

— Легче нквдшников пострелять, и уйти всем куды глаза глядят. Красноперых поди меньше, чем фрицев. — Ты что сейчас сказал? — А ты оглох, комбат? Не слышал? Могу повторить. — Будем считать, что я этого не слышал. Ты говоришь, как враг! — А я и есть враг. Я — вор с пятнадцати лет. Сейфы у государства бомбил, троих легавых уработал, двоих инкассаторов положил. Стало быть, я — враг и есть.

— Буду ждать, возвращайтесь. — Это, Василий Степанович, как Бог даст. Что даст, то и поимеем.

До победы не получится, но малость пожить надо.

— А почто вас штрафными называют? Вроде справные, не пьяные, рассудительные... — А это видать мы в прошлой жизни шибко нагрешили, хозяйка, теперь, стало быть, грехи свои искупаем. А как искупим, снова грешить начнем.

Ты, милок, поаккуратней. Здесь не только по 58-ой сидят. Могут обидеться за товарища Сталина, которому мы по гроб благодарны за счастливое детство, за нашу прекрасную юность, за неустанную заботу о нас. Человек ночи не спит, думает, как облегчить наши никудышные жизни. Сделать нас богатыми, сытыми и счастливыми. Так что, ты под монастырь нас не подводи — без тебя охотников хватает.

А ты что здесь делаешь, орёл морской? Все там, а ты тут. Это почему так?

Отец Михаил про него сказал: «бес он». Вот и всё. И всё, что от него исходит, — бесовщина.

Есть стратегия, а есть тактика. Это была тактическая операция. А то, что целый батальон полег, — это дело десятое. Как говорил товарищ Сталин — смерть одного человека — трагедия, а смерть тысяч — статистика.

Комбат, я тебе горбатого лепить не буду, напрямки скажу — ты думаешь, вор, значит ничего святого нет? Есть. Поболее, чем у тебя. Помимо власти советской есть ещё земля родная... Я сам из-под Орла, село Молодовое, а там сейчас немец хозяйничает, а вот это для меня хуже чем нож в горле…

Спишь — меньше грешишь.

Трудно жить со злым сердцем, и умирать трудно.

— Где ж ты на гитаре так бацать наблатыкался? — На каком же мерзопакостном языке ты говоришь, заблудший сын мой? — Как на каком? На русском! — О многострадальный русский язык...

— Только не надо задавать дурацких вопросов: «Откуда здесь взялся священник?» — Молиться будем? — Это кто как желает. Только молитва, идущая от души, дойдёт до Господа. [берёт в руки гитару] — Вы и на гитаре бацать можете, святой отец? — Могу, заблудшая душа. Могу. — Вы поняли, фраера, что такое наш, советский священник? — Что желаете услышать? — «Мурку» давай! — «Мурку» тебе исполнят на «малине», когда ты туда попадёшь, если останешься жив, в чём я сильно сомневаюсь, дитя моё.