Твоим рождением я нанесла удар по Церкви. Твоей смертью я нанесу удар по короне. И оба этих столпа вскоре падут.

Любовь – не что иное, как болезнь. Отчаянная жажда любви – подлинная хворь. И я вижу по твоим глазам, как она пожирает, ослабляет тебя. Она уже осквернила твой дух.

Я любила его. Очень сильно любила. И эта любовь хранилась не только в сердце и разуме. Такую любовь нельзя познать однажды и просто позабыть после. Нельзя коснуться ее и не ощутить прикосновения в ответ. Нет… эта любовь иная. Неизменная, нерушимая. Эта любовь исходит из души.

Любовь способна обратить в глупца любого.

Я не дрогну. Не поддамся сомнениям. Я заставлю их страдать так же, как страдали мы.

«Жезл веков»? Хм... Старый, наверное. Ладно, сделай меня сильнее, фиолетовая палочка!

Красный и крохотный. Хм... Заткну им трещину.

А можно поменять на 7000-ый размер? А то не налезает... Нет? Ладно, тогда просто сверху накину.

Я не дерусь с маленькими. Станешь больше и сильнее — приходи.

Эта битва будет на века! Наши потомки будут искать наши обломки по всему миру!

И каково это — жить под водой? С китами дрался?

Похоже, придётся бить сверху вниз. И с микроскопом. Хе-хе!

Я не ломал тот дом! Я просто вошёл в дверь, а она была... маловата.

Человек, пытающийся проявить себя как личность, отталкивается от ненужной идеи-быть в толпе.

Демократия 21 века — это уже буржуазная демократия. Настоящая демократия была только в Древней Греции, ее больше не существует!!!

Там стеной зеленой бор стоит в июне, А зимой равнина вся белым–бела.

Там горячим хлебом пахнет в доме нашем, И бежит куда–то под горой река, И дорогу гуси переходят важно, И в овраге шмель мохнатый пьет росу с цветка.

Сам себя считаю городским теперь я. Здесь моя работа, здесь мои друзья. Но все так же ночью снится мне деревня, Отпустить меня не хочет Родина моя.

Я выбор трудный сделал и тебя оставив, отпустил, Рвать по живому в сердце навсегда с трудом хватило сил. Я от тебя ушёл, чтоб в памяти твоей навек остаться, Порою лучше вовремя, чтоб то, что было сохранить — расстаться.

— У вас нет телевизора? И что я буду делать, сидя на диване? — Диване? — И дивана нет? Боже, пива мне скорее! — ??? — Боже! Боже! Боже!

Я в Париж влюблен всегда, Нет там не был никогда, Там француженка... моя!

Просто не могу сдержать слёз, видя, что кто-то наконец сумел запомнить настоящее имя Кавы-как-её-там, Саки.

Наверно, буду работать за посредственную зарплату, проклиная компанию. Буду вкалывать сверхурочно, доводя заработок до среднего. Когда привыкну — сдамся, решив, что такая жизнь, может, не слишком-то и плоха. И проживу жизнь обычного корпоративного раба.

Вопрос встаёт передо мной порою И нет ответа у меня, его я не постиг: Поэты ль повторяют жизнь и смерть своих героев? Или поэзия певцов предвосхищает судьбы их?

Общество может смириться с бессмертным роботом, но мы никогда не смиримся с бессмертным человеком.