Горечи и гневу, недовольству Нет нигде места. Подняв глаза к небу, Засунув ноги в тяжелые ботинки, Ты тихо лёг на бок: «Прощай. Нельзя больше верить Ни в солнце, ни в море». Скажи, Твоя грудь болит до сих пор? Ответь мне, Ответь Мне М., уснувший в земле.

Я запрусь ото всех и до бесчувствия предамся одиночеству. Со всеми рассорюсь и ни с кем не буду разговаривать.

Эта книга написана кровью моего сердца, густой или жидкой — уж какая есть; большего я не могу.

Пляшет бубен над шаманом, Бьют монахи в барабаны, Замер у холста поэт, Росчерк ставить или нет!?

Это было осенью сорок второго года. «Ну, будь здоров! Наверно, не свидимся больше. Останемся мы живы или нет, Виды наши на будущее плохи, И впереди только темнота». Так, подшучивая над собой, В неуклюже сидящей на нас форме, С нелепыми ружьями, Мы уходили из ночного квартала по одному И гасли, как огоньки.

Всё хорошее или было или могло быть — так думают взрослые. Завтра всё будет без изменений, а сегодня, всё просто замечательно! Так говорят дети.

В детстве решил: «вот ведь страшная жизнь! Если скажет мама: «давай умрём», Я кивну, Потому что жизнь — страшная, а смерть — лёгкая». Пришла юность, но с ней пришли и тяготы жизни, А смерти теперь ты ждёшь в страхе и смятении. Мир, все люди тебе отвратительны, И между «жизнью» и «смертью» стоит знак равенства. Но после приходит зрелость И с ней немного комфорта. Смерть становится очень простым фактом, Потому что теперь ты мужчина с жидкими волосами. Смерть не тревожит, Ты как бы боксёр с лишним весом, которого сняли с ринга. Потом приходит молодёжь, разгоняет запах смерти, И ты похлопываешь по плечу: «ну-ну, привет…» Теперь я не жалею о смерти. Перестал тревожиться о жизни. Но и в том, и в другом случае это ошибка. Вот вам урок смерти: насвистывая, Ты останешься боксировать только с тенью.

В мае 1944 года, ночью, Я видел умирающего солдата. Он лежал на деревянной полке Ещё живой И мучился от лихорадки. Объятый пламенем бледной памяти, Он всё плакал по матери, сестре, возлюбленной. Между ним и мной Лежала непреодолимая граница. Было видно, как он корчится В тени блеклого света, В колышущихся огнях дня и ночи. Госпитальное судно плыло в Восточно-Китайском море. Он умирал, Проклиная войну, Отвергая гонорар, обещанный нам всеми богами, Отвергал, чтобы умереть навеки. (Человечность-человечность… Этот прекрасный солдат Уже не воскреснет.) А где-то в далекой стране Его святая смерть Теперь сокрыта в книге с золотой каймой Над книгой низкий голос и Мягкая женская рука.

В море Дни и месяцы проносятся быстро, Быстрей, чем это казалось сначала. (Что происходило в тот год, я тоже не помню.) Митамаэ. Не знаю, Когда на ветру Мы обрели удивительно лёгкие крылья! Не помня ни дня, ни ночи, Мы в большом пустующем небе Искали какой-то остров… А нос корабля, Что увешан смешными кругами, Смотрит теперь только на Южный Крест И всё ходит по кругу.

У любви есть один глагол — отдавать. ⠀

Мысль, цепляющаяся за суету, — интеллектуальный завтрак для не обремененного умом человека.

Мечты сбиваются в стаи.

Вопрос: Каково самое большое препятствие прогрессу? Ответ: Гордыня и эгоизм; я говорю о прогрессе нравственном, ибо интеллектуальный прогресс совершается постоянно. Кажется даже, на первый взгляд, что он удваивает активность этих пороков, развивая честолюбие и любовь к богатству, которые в свою очередь, побуждают человека к деятельности, просвещающей его дух. Так происходит то, что всё оказывается взаимосвязанным, как в мире нравственном, так и в физическом, и из самого зла может выйти добро; но такое положение дел лишь временно; оно будет меняться по мере того, как человек начнёт понимать, что за пределами наслаждения земными благами есть счастье беспредельно большее и бесконечно более длительное.

Нужен избыток зла, чтобы заставить человека понять необходимость добра и преобразований.

С ужасным мой жестокий разум свыкся и глух к нему.

Счастье, как и горе, бывает тихое и громкое.

Его зовут безумным. Кто добрей, считает это храбростью.

Лекарством будет месть, и мы излечим Смертельное страданье.

Злой шепот бродит. Темные дела Рождают темный бред; больные души Глухим подушкам доверяют тайны.

И мудрость мне велит не быть чрезмерно доверчивым.

Вопрос: Всегда ли прогресс человечества совершается поступательно и медленно? Ответ: Есть постоянный и медленный прогресс, осуществляющийся силою вещей; но когда народ не продвигается достаточно быстро, Бог производит в нём время от времени некоторое физическое или нравственное сотрясение, его преобразующее. Человек не может вечно оставаться в невежестве, потому как он призван достичь цели, намеченной Провидением, и он набирается знания силою самих вещей. Моральные революции, как и революции социальные, проникают мало-помалу в идеи; они прорастают в течение веков, затем внезапно разрываются и сокрушают ветхое здание прошлого, не находящееся более в гармонии с новыми нуждами и новыми устремлениями.

Не матерь Шотландцам, а могила; где ничто, В чем живо что-нибудь, не улыбнется; Где вздохи, стоны, крики воздух рвут, Но их не слышат; Где припадок скорби слывет обычным делом; Где не спросят, по ком звонят на кладбище; Где жизни быстрее вянут, чем цветы на шляпах, До всякой хвори.

И эта жизнь была как смерть.