Фредерик Бегбедер

Всякий писатель — доносчик. А всякая литература — донос.

Глобализация – это возможность чувствовать себя везде как дома и вместе с тем как бы за границей. Хорошо путешествовать под крылом глобализации, при условии, само собой, что у вас до хрена евро и вы не отличаетесь особой глубиной восприятия. Я езжу по миру, но ничего не вижу, потому что нечего видеть. Все страны похожи на мою. Что в лоб, что по лбу. Все одеты одинаково, как из инкубатора, и ходят в одни и те же магазины. Единственный положительный результат подобной уравниловки: весь мир у меня дома, а раз уезжать – это все равно что оставаться, то почему бы не уехать?

Я могу делать все что угодно и поэтому не делаю ничего.

Почему все так плохо? Потому что я самый обыкновенный, потому что мне тринадцать лет.

Простите за этот приступ черного юмора, мимолетное убежище от кошмара.

Вот она, твоя болезнь: ты любишь сам не знаешь кого. Думаешь, ты бы выдержал, если бы тебе пришлось с ней жить? Вряд ли: вас ведь то и возбуждает, что вы не можете быть вместе.

Критики находятся в выгодном положении – они могут укрыться в чужой реальности. Чей-то фильм, чья-то передача, чья-то книга, чей-то диск – прекрасное убежище, где можно не думать о себе. Критик не любит жить. У критика нет личных воспоминаний – их замещают воспоминания писателей, художников. Чужие произведения защищают его от жизни. Искусство заменяет жизнь, которой у него нет. Число жителей нашей планеты, живущих по этому принципу, все время растет. Они пребывают в волшебном мире критиков, где исчезают проблемы, где песня о любви становится единственным источником печали, а весьма изысканные и столь же искусственные персонажи страдают вместо нас.

Недостаток всех прочих женщин состоит в том, что они – не она.

... Она [дочь] заливисто хохочет и этот смех — моё лучшее лекарство; я подумываю над тем, чтобы записать его на магнитофон, закольцевать плёнку и слушать по вечерам, когда делается особенно тошно. Если бы меня попросили дать определение счастья, я вспомнил бы про этот хохот; он — апофеоз, моя благословенная награда, дарованный небесами бальзам.

Наш образ жизни напоминает позолоченную пилюлю для самоубийцы.

Уж лучше бы Богу не существовать, тогда Ему не пришлось бы стать самым страшным из всех алиби.

Литература часто помнит то, о чем сами мы забыли; писать — значит читать в себе.

... воображение есть форма памяти.

Ужасно! Чем старше я становлюсь, тем быстрее умнею!

... сюжет для романа не более чем предлог, канва, главное — человек, стоящий за текстом, личность, которая ведет рассказ. До сих пор я так и не нашел лучшего определения для литературы, чем возможность услышать человеческий голос. Изложение истории — не цель, и персонажи просто помогают выслушать кого-то другого, кто может оказаться моим братом, моим ближним, моим другом, моим предком, моим двойником.

Пессимизм служит ему броней: он всегда готов к худшему и никогда ничему не удивляется.

... когда люди закрывают глаза на бесчеловечность, виноватых вообще не бывает.

Те, кто ностальгирует по детству, на самом деле сожалеют о тех временах, когда кто-то их опекал.

На вопрос «Почему вы пишете?» Беккет отвечает: «Ни на что больше не гожусь» (ложное смирение). Гарсиа Маркес говорит: «Чтобы меня любили друзья» (это уже лучше). Я: «Потому что мне обрыдло не писать».

В любом случае, когда я иду в кино с Франсуазой, мне больше нравится смотреть на ее профиль, чем на экран. От тебя у меня кружится голова – в твою сторону. У меня начинает ломить шею: фильму надо быть действительно на высоте, чтобы сравниться с тобой. Я смотрю, как ты смотришь кино. Если ты смеешься, я решаю, что фильм смешной. Если плачешь, я решаю, что он трогательный. А если ты зеваешь, я засыпаю.

Однажды утром, в 9.26, я обнаружил, что не способен любить никого, кроме себя.

Есть одно любопытное выражение: спасается бегством. А что, не трогаясь с места спастись нельзя?

Жизнь — это карнавал, А мир — огромный бал, В котором мы без устали кружимся Под масками скрывая лица.

Для того чтобы сделать карьеру, обязательно нужен враг, которого хочется раздавить, и, когда вдруг лишаешься столь необходимого стимула, чувствуешь себя дураком неприкаянным.

Люди не знают, чего хотят, до тех пор, пока им это не предложат.