Мария Фариса

Он сказал, что мне пора в пустыню. — Зачем? — упрямился я. — Разобраться со своими тенями. — Почему это нужно делать в пустыне? — Там их лучше видно.

— Знаешь, почему весь мир знает Пизанскую башню? — Потому что она кривая. — Именно. Если бы стояла прямо, была бы одной из миллиона башен. Но ей повезло: что-то пошло «не как надо».

Знаешь, сколько таких мёртвых между живыми? Тьма. Особенно здесь, в горах. Мертвецы оказываются рядом, когда живому нужна помощь. За свою маленькую услугу — на большее они не способны — просят по ним поплакать.

Хвост льва в виде пасти дракона навис надо мной не случайно. Он напоминание: главный враг — в моей голове, его мне нужно больше всего бояться.

Слёзы живых помогают мёртвым подняться в небо.

Львом когда-то было наше царство. Лев стоит на рыбе. Это символ того, что всё в жизни шатко. Вчера мы были империей, а сегодня — руины.

— И ты гордишься тем, что сделал сегодня? — спросил кто-то позади меня узника башни. — Горжусь. — И что же ты сделал? — Любил всем сердцем и лечил словом — ни одна мазь так не лечит.

Нужно начинать день с вопроса и заканчивать день вопросом. «Тебе здесь нравится?» — нужно спрашивать у себя на рассвете. «Ты гордишься тем, что сделал сегодня?» — спрашивать перед тем, как забыться. Если отвечаешь «да» на оба, вернётся исчезнувший свет меж лопаток.

Мне пришлось состариться, чтобы снова глядеть на мир как ребёнок, для которого нет ни богатых, ни бедных и всё — чудо. С тех пор я не борюсь с жизнью, я плыву по жизни. Я большая рыба по пути к морю.

Серна в лесу, туман над чайной плантацией, солнце, которое плавится в воде на закате; звук абрикосовой дудки, запах поленьев, пастух в горах, море вокруг нас и мы на этом корабле — части единого. Как можно чувствовать себя грустным, когда вокруг столько жизни и она прекрасна?

При рождении мы разделяемся на тело и дух. Однажды, когда я спал в колыбели, ветер открыл окно, подхватил лёгкую часть меня и умчал далеко-далеко. Моё тело осталось, оно росло, но я чувствовал внутри пустоту. Когда ноги окрепли для долгой ходьбы, я решил найти мой потерянный дух.

Открыл рот в улыбке — мне открыли двери. Открыл им ладонь — там оказался хлеб.

Когда ко мне в дом придёт гость, я спрошу у него: «История или подарок?» Если гость попадётся мудрый, подарю ему одну из своих сказок.

Боль — глина. Можно сделать из неё комок и бросить в другого, а можно размять и слепить вазу. И боль может приносить пользу, если ей правильно распорядиться.

Письма тем, от кого ждала нежности, одобрения, ласки; от кого никогда её не получила, отнесла на кладбище, бросила в пустую могилу Теоны и присыпала землёй сверху. Пусть мёртвое останется среди мёртвых. Я жива и иду дальше.

Чтобы перекрутить нить, нужно сначала раскрутить ту, что была свита раньше. Изменить судьбу можно только если в её обстоятельствах разобраться. Принять прошлое, осмыслить и отделиться от него стеной с дверью.

Сколько ни обманывай смерть, она смертного настигает.

Люди знали, что у Ровшана — золотые руки. Сердце у Ровшана золотое тоже: он не просил за работу с тех, у кого недостаток. Давал деньги в долг, не брал расписок, а потом забывал вовсе. Голова у Ровшана тоже была золотая: десятину он относил в книжную лавку. Всегда знал, что где происходит. Почтальон по вторникам приволакивал ему тяжёлую стопку изданий. Хромой, он с жалостью глядел на Ровшана. Ровшан хлопал его по плечу и давал на водку.

Путь к дому — это путь по ранам.

Стоит жениться на тех женщинах, которые про замужество не говорят ни слова — только с такими и наслаждаешься жизнью. Те же, которые твердят: «После свадьбы»,— охотники без ружья и гончих. Опаснее охотников. Это убийцы.

Когда всё складывается как в сказке, обязательно быть несчастью.

В городе есть дома, которые выше, чем эти горы. Там дотянешься до неба быстрее.

Перевязать раны предкам — значит самой от их боли освободиться.

Каждый дом похож на того, кто его построил, и не потерпит жильцов, которые ему не по нраву.

Годы становились короче, мелькали, один от другого не отличаясь. Вертелось колесо одинаковой жизни. Люди помоложе перенимали у людей постарше многолетние ритуалы. Дети выросли, с родительской помощью обустроили свои жизни. Под землю ушли все, кто твердил Зариме и Нариману «надо». Теперь их держали вместе лишь стены.