Андрей Евгеньевич Быков

Часы — вещь интимная, прямо как трусы у моряка: один раз и на всю жизнь.

Ни маникюра, ни совести.

— Вот, Андрей Евгеньевич, кофе. Три ложки сахара, всё как вы просили... — Я не просил, я приказывал. Делай новый! — А этот что, плохой? — Сунь палец в кофе. — Зачем? — Суй!... Высунь. Включи логику! Никогда господин не будет пить кофе, куда только что совал свой грязный палец его холоп. Делай новый! — Вы же сами мне сказали... — Ну идиот ты ядерный! Это холодный кофе! Я хочу горячий кофе! Делай новый!

Я не опоздал, я часы потерял.

Натаныч, они говорят, что старый ты, как говно мамонта, для дел-то таких любовных.

Отношения между нами — патология. А лечить патологию — это наша с тобой работа.

— Слушай, может, всё-таки в окно? — Насть, ну побойся бога... Третий этаж. Сталинская застройка. Давай я лучше маску Бэтмена одену, выйду и скажу: «Человечество в опасности!» И убегу. — А у тебя что, маска Бэтмена есть? — Ты совсем обалдела...

Понимаешь, Лобанов! В жизни каждого врача рано или поздно попадается пациент, которого хочется не вылечить, а добить. И списать всё на врачебную ошибку.

Любовь... Какое замечательное имя! А процесс-то какой восхитительный!

— А кто звонил-то? — Да так... любовница. — А-а, по работе. — Чёй-то? — Ну у тебя две любовницы: я и работа.

— Значит так, если она ещё раз хоть на кого-нибудь из вас пожалуется вылетите все у меня отсюда! Это я вам обещаю! — Это ты как нам новый томограф обещала?

— У моего пациента всё нормально. — Конечно, нормально, ты же к нему ни разу не заходил!

Купитман, вот у тебя совести нет, как у моряка ширинки!

Вот эти люди, дети, расскажут вам всё о половом созревании. А может, кое-что и покажут... если не удержатся!

Ладно, будем считать, что на одну косу в вашем отряде смерти стало меньше.

— А ты знаешь, Лобанов, что мозг динозавра был с грецкий орех? — И чё? — Ну как чё? Этот факт должен вызывать у тебя зависть.

Да, Лобанов, твоя каллиграфия подтверждает место произрастания твоих рук.

— Я — гот! Нам нельзя лечиться! — То, что ты у мамки пудру стыбрил и на кладбище пивка выпил, не делает тебя ещё настоящим Тёмным. — Я — настоящий. — Да не смеши меня. Тьма должна быть у гота в душе, а не в бижутерии. Сопляк ты ещё, чтобы служить нашей черноокой Владычице Смерти.

Эвона как, опять санитары забыли врата ада закрыть.

— Здравствуйте, Андрей Евгеньевич... — И тебе не сдохнуть!

— Купитман, ты какой день пьёшь? — Третий. — А если честно? — Двенадцатый. — Когда пьёшь, ешь? — Только кошерное. — То есть, нет? — Нет.

Варя, ты же сама врач! Ты должна помнить, что как только обнаружена болезнь — её нужно сразу лечить, даже если больно...

— Ты будешь моим рабом, бессловесным, бесправным существом, готовым исполнять все мои прихоти. — Все? — Ну, почти все — для некоторых ты не подходишь.

— Лобанов, ты за последнее время столько накосячил, что если я тебя сожгу на костре, то всё равно попаду в рай. — Что ещё-то? — Ну как — что? Загибай пальцы, пока они есть...

— Без спроса жил в моей ординаторской! Пил, как свинья, на работе! И третье, всем растрепал о наших непростых отношениях с Анастасией Константиновной. И фанфары! Ты уснул в туалете у меня дома! — Андрей Евгеньевич, ну я пьяный был. — Волшебное оправдание, волшебное... Но ты же не только уснул, ты же там ещё и закрылся! НА ВСЮ НОЧЬ! ПАДЛА!