Белла Свон

— Итак, поедем на моём пикапе? — Сколько раз ты попадала в аварию? — По своей вине? — Вот тебе и ответ!

— Сколько тебе лет? — 17. — И давно тебе 17? — Довольно давно...

Если существо машинально спасает чужую жизнь, оно не может быть злым.

Надежда робким подснежником цвела в моём сердце.

С Эдвардом могло не быть последней великой сцены прощания, и я не планировала её. Сказанные слова могли быть последними. Это было бы то же самое, что печатать слово «Конец» на последней странице рукописи. Так что мы не сказали ничего друг другу, но не отходили друг от друга ни на шаг. Где бы ни застал нас конец, он не застанет нас порознь.

Несмотря на то, что он вампир, у него была самая прекрасная душа, еще прекраснее, чем выдающийся ум, несравненное лицо или великолепное тело.

— Давай сразу уточним, морской котик — это я? — Да, такая беззащитная… — Эдвард нежно поцеловал мои волосы, —…прелестная, наивная, безрассудная. Ну чем не морской котик? (— Готова? — Конечно, нет, но давай пойдём. — Храбрый морской котик.)

Вся нежность мира воплотилась во взгляде золотистых глаз. — Ты сказала, что любишь меня. — Ты и так это знал, — робко проговорила я. — Всё равно мне было очень приятно. — Я тебя люблю, — положив голову ему на плечо, призналась я. Голос звучал слабо и неуверенно; скорее вопрос, чем утверждение. — Теперь ты — моя жизнь, — просто ответил Эдвард. Слова стали излишни. Мы тихо качались в кресле, а на улице тем временем немного посветлело.

.... К тому же у нас кончается рыба. Осталось года на два, не больше!

Мне страшно… потому что скорее всего мы не можем быть вместе. А ещё боюсь, что именно этого мне хочется больше всего на свете.

Моя кровь для него была так же желанна, как для алкоголика вино в сравнении с водой, её запах причинял ему реальную боль, порождая в его горле невыносимую, обжигающую жажду.

Удивительно, как спокойно мне было у Блэков: что-то среднее между «дома» и «в гостях», никакие воспоминания не тревожат.

— Они ушли, остался один я. чтобы попрощаться. — Элис тоже ушла? — бесцветным от боли голосом спросила я. — Она хотела задержаться, но я убедил: полный разрыв будет менее болезненным. Кружилась голова, сосредоточиться никак не удавалось. Слова Эдварда вернули в больницу Финикса. «Полный разрыв и чистый перелом всегда лучше, — заявляет доктор,, показывая рентгеновский снимок моей разбитой руки. — Быстрее заживают».

Я могла столкнуться с чем угодно, пока Эдвард был рядом.

— Если бы ты могла бы получить всё, что угодно на всем белом свете, любое, что бы это было? Я почувствовала, что в моих глазах отразилось сомнение. — Тебя. Он нетерпеливо помотал головой. — Что-то, чего у тебя еще нет.

Хотя его глаза все еще беспокоились, изогнутая улыбка, которую я любила больше всего, высветилась на его лице. — Действительно, я люблю тебя. Мое сердце, бешено колотившееся, собиралось выпрыгнуть, несмотря на ребра. Мою грудь сдавило, горло сжало так, что я не могла говорить. Он действительно хотел быть со мной навсегда, так же, как я хотела быть с ним.

Если я прекращу искать его, все будет кончено. Любовь, жизнь, смысл… всё.

Если бы он спросил меня, смогла бы я рискнуть своей душой ради Эдварда, ответ был бы очевидным. Но рискнула бы я душой Эдварда? Я с сожалением сжала губы. Это был несправедливый обмен.

Он улыбнулся и на секунду моё сердце перестало биться. Наверное, даже на небесах не найдешь ангела красивее!

Тем временем мы оказались под навесом столовой, и теперь я могла смотреть ему прямо в глаза, что никак не способствовало четкой работе мысли.

— Жизнь вообще несправедлива, разве ты не знаешь? — Вроде бы слышал что-то подобное...

— Не буду врать, Беллз, выглядишь ты отвратительно. — Знаю, — вздохнула она. — Видок жуткий. — Ты прямо чудище болотное, — кивнул я. Она рассмеялась.

— Да, — слабым голосом ответила я, — мне всё равно. — Тебя не волнует, что я монстр? Что я не человек? — Не волнует.

Чувствовалось: грядут перемены. Ощущение не из приятных, но ведь жизнь вообще трудная штука.

Каждый раз его холодная красота острым ножом пронзала моё сердце.