Доктор Джон Ватсон

Нельзя жить только мечтой о мщении. Это одна из самых бесплодных наших страстей, она иссушает душу.

— Здесь мертвая женщина. — Превосходный анализ, но я думал, вы копнете поглубже.

Холмс, я вспоминаю старые добрые времена и те убийцы, душегубы, потрошители, которых вы ловили в прошлом веке, кажутся мне невинными младенцами, наивными овечками рядом с волками, с которыми мы познакомились в последнее время. Можно украсть миллион или убить богатого дядюшку это я могу понять. Но как понять какого-нибудь высокопоставленного негодяя, который ради частной наживы толкает свой народ к войне?!

— Знаете, Уотсон, — сказал он, — беда такого мышления, как у меня, в том, что я воспринимаю окружающее очень субъективно. Вот вы смотрите на эти рассеянные вдоль дороги дома и восхищаетесь их красотой. А я, когда вижу их, думаю только о том, как они уединенны и как безнаказанно здесь можно совершить преступление. — О Господи! — воскликнул я. — Кому бы в голову пришло связывать эти милые сердцу старые домики с преступлением? — Они внушают мне страх. Я уверен, Уотсон, — и уверенность эта проистекает из опыта, — что в самых отвратительных трущобах Лондона не свершается столько страшных грехов, сколько в этой восхитительной и веселой сельской местности. — Вас прямо страшно слушать. — И причина этому совершенно очевидна. То, чего не в состоянии совершить закон, в городе делает общественное мнение. В самой жалкой трущобе крик ребенка, которого бьют, или драка, которую затеял пьяница, тотчас же вызовет участие или гнев соседей, и правосудие близко, так что единое слово жалобы приводит его механизм в движение. Значит, от преступления до скамьи подсудимых — всего один шаг. А теперь взгляните на эти уединенные дома — каждый из них отстоит от соседнего на добрую милю, они населены в большинстве своем невежественным бедняками, которые мало что смыслят в законодательстве. Представьте, какие дьявольски жестокие помыслы и безнравственность тайком процветают здесь из года в год.

— Я ничего в ней не вижу, — сказал я, возвращая шляпу Шерлоку Холмсу. — Нет, Уотсон, видите, но не даете себе труда поразмыслить над тем, что видите.

Но для изощренного мыслителя допустить такое вторжение чувства в свой утонченный и великолепно налаженный внутренний мир означало бы внести туда смятение, которое свело бы на нет все завоевания его мысли. Песчинка, попавшая в чувствительный инструмент, или трещина в одной из его могучих линз — вот что такое была бы любовь для такого человека, как Холмс.

— Но что будет с ней? — Отпустят после допроса. Расчётливый ум и холодное сердце преступлением не считаются.

— Лучше молчите, Холмс! Скажите, что моя жена жива! — Так молчать или говорить?

— Брак — это конец жизни. — Я считаю это началом. — Армагеддон. — Перерождение! — Ограничение. — Порядок! — Подчинение женщине.

— Не слишком ли это приметно? — Настолько приметно, что незаметно.

Всё правильно. И очень просто. После того, как Вы мне объяснили.

Если будущее мое черно, то лучше думать о нем с холодным спокойствием, как подобает мужчине, а не расцвечивать его пустой игрой воображения.

Все чувства, и особенно любовь, были ненавистны его холодному, точному, но удивительно уравновешенному уму. По-моему, он был самой совершенной мыслящей и наблюдающей машиной, какую когда-либо видел мир; но в качестве влюбленного он оказался бы не на своем месте. Он всегда говорил о нежных чувствах не иначе, как с презрительной насмешкой, с издевкой. Нежные чувства были в его глазах великолепным объектом для наблюдения, превосходным средством сорвать покров с человеческих побуждений и дел.

Формальности составляют общество. Манеры — визитная карточка человека, именно они делают вас неповторимым.

— Ваш друг... — Знаете, что бы Вы ни сказали — я поддержу на все сто процентов. — ... Заносчивый жлоб. — Еще слабовато. Говорили и куда жестче.

— Самоубийство, это очевидно. — Это единственная версия, учитывая все факты. — Чушь! Это возможная версия, учитывая определенные факты. Она устраивает вас, и вы игнорируете все, что не подчиняется этой гипотезе.

— Вы что, три прилепили? — Проблема всего на три пластыря.

— Фантастика! — Вы в курсе, что произносите это вслух? — Все, умолкаю. — Да нет, я не против.

— Что Майкрофт? Ты вернул флешку? — Да. Он на седьмом небе. Запугивал меня рыцарством. Опять.

— Пункт связи бездомных. Совершенно необходимая вещь. — Пункт связи бездомных? — Мои глаза и уши во всем городе. — То есть, ты чешешь им животики, щекочешь спинку? — Да, затем мою руки с мылом.

— Почему ты солгал? У тебя ничего нет. Ни одного дела. Ты потому в стенку и палишь. Почему ты обманул брата? — Просто так.

— Шерлок видит всех и вся буквально насквозь, но удивительно, сколь он невежествен в некоторых вопросах. — Одну минуту, я имел в виду... — Что он невежествен в хорошем смысле. Для него совсем неважно, кто премьер-министр, или кто с кем спит, или что... — Земля вращается вокруг Солнца.