Фанни Прайс

Все распри и войны вели никчёмные мужчины. Женщины в них почти не участвовали.

— Я любил Вас всю жизнь. — Знаю, Эдмунд. — Нет, Фанни. Как мужчина любит женщину. Как герой любит героиню. Как я не любил никого в своей жизни. <...> Если Вы примете меня после всей моей болтовни и слепоты... Я обрету счастье, которое невозможно описать.

Мэри Кроуфорд: — Если Том не выживет, Эдмунд станет наследником. Богатство и честь семьи попадут в более достойные руки. Знаю, вы считаете, что я не должна говорить такие вещи. Но готовность к любому повороту судьбы — это признак развитого индивидуума. Я советую Вам, сэр Томас, не тревожить себя вмешательством в это дело. Пусть все идет свои чередом. Всем будет довольно трудно. И хотя Том, да хранит его Господь, может оказаться слишком слаб для этого мира, остальные должны жить. Я говорю о том, что надо делать — а не о моих чувствах. Фанни Прайс: — Вы, возможно, пожалеете о своей готовности принять смерть Тома. Мэри Кроуфорд: — А Вы, Фанни Прайс, — о Вашей плохо замаскированной злости в мой адрес. Если бы Вы согласились выйти за моего брата, то готовились бы сейчас к свадьбе. И сэр Генри не завел бы сейчас романа с миссис Рашворт. Все свелось бы к безобидному флирту, к ежегодным встречам в Сазертоне. В случившемся можно обвинить Вас! Эдмунд Бертрам: — Вы так спокойно говорили о возможной кончине моего брата, что мое сердце пронзил холод. Холод. Вы радостно планируете приемы на его деньги. Вы осадили моего отца, как пса под столом. Вы напали на Фанни за то, что у нее безошибочное чутье на людскую сущность. Все это, к несчастью, убедило меня в том, что та, с кем я стремился быть рядом все эти месяцы, была создана моим воображением. Это не Вы, мисс Кроуфорд. Вы мне не знакомы. Я не знаю Вас. И, как это не печально, не хочу знать.

— Глупцы! Под этой крышей! Могли предположить, что Рашфорт сделает глупость — притащит газетчика. — А под чьей крышей Вы предпочли бы скандал?

— Ваш брат — актер. Обаятельный — но беспринципный характер. До мозга костей. — Просто соблазн немедленных удовольствий был слишком силен для него, не привыкшего ничем жертвовать.

Бедность страшит меня. Для женщины бедность — еще большее рабство, чем для мужчины.

— Я слышал, Кроуфорд нанес Вам визит? — Да. — Он был с Вами мил? — Да. Очень. — Ваше сердце переменилось к нему? — Да. И не раз. Я поняла... Я поняла, что... — Тише. Нам с вами не следует говорить, когда слов недостаточно. — Мне Вас не хватало. — Мне Вас тоже.

— Вы не любите жить у воды? — Нет если она воняет, и нет средств, чтобы плыть по ней.

— Богатство — это ведь вовсе не постыдно, дорогая. — Смотря как оно получено.

— Прошу Вас: взгляните на меня снова. Я изменился, Фанни Прайс. Изменился. Я буду ждать Вас. Вечно. Мое постоянство докажет Вам: я изменился. — Меня пугает именно Ваша изменчивость, мистер Кроуфорд.

— Этот Генри Кроуфорд, какой он? — Светский хлыщ, на мой взгляд. — Прекрасно! — Они привлекательней в литературе, чем в жизни. — Но они привлекательны! А леди Бертрам? — Она страдает от почти смертельной усталости. — От чего? — В основном, от вышивания. Никому не нужного и некрасивого. Да еще от ежедневной дозы опия.

— Тот факт, что он выбрал именно Вас — свидетельство его добродетели. Он мог бы Вас сделать счастливой. А Вы — принести счастье ему. — По-моему, нельзя утверждать, что мужчина приемлем для любой женщины, которая ему понравится.

сэр Томас Бертрам: — Жизнь вдали от роскоши и комфорта Мэнсфилд Парка, возможно, приведет Ваш разум в более трезвое состояние. Вы этого хотите, не так ли? Фанни Прайс: — Да. Этого. Эдмунд Бертрам: — Почему, Фанни? Фанни Прайс: — Чтобы снова быть дома. Среди любящих родных. Чтобы проявлять любовь, не боясь, не сдерживаясь. Чтобы чувствовать себя равной тем, кто рядом.

— Вы танцуете, как ангел, Фанни Прайс. — Одной невозможно танцевать, как ангел, мистер Кроуфорд. — Что, это комплимент? Ликуйте, небеса! Она сделала мне комплимент! — Я похвалила лишь Ваше умение танцевать, мистер Кроуфорд. Не обольщайтесь.

— А музыка — ерунда? — Все зависит от того, какая это музыка. Любимая мелодия Эдмунда. Похоже, он чувствует музыку. — Да. Эдмунд говорит, что в церковной службе ничто, кроме музыки, не заставляет дух стремиться ввысь. — Боже мой. Зачем тратить музыку на сонных прихожан, изображающих искреннюю веру? Музыке место на концертах, на балах. Он бы со мной согласился. — Простите, что я Вам возражаю, мисс Кроуфорд, но он не согласился бы.

Милая Сьюзи, в субботу Мария вышла замуж. Она завершила моральную подготовку к браку. Ее подготовили к нему ненависть к ее дому, разочарование в любви и презрение к тому, чьей женой она решила стать. Невеста была одета весьма изящно. Две ее подружки — менее изящно, как положено. Ее мать держала наготове нюхательные соли, опасаясь волнения. Ее тетя пыталась плакать. Да, свадьба — хлопотное дело.

— Фанни! Не надо безумств! Идет дождь! — В дождь я вижу гораздо яснее.

— Будет всего лишь глупый бал... — Я не позволю продавать себя, как одну из рабынь вашего отца! — Не будьте такой глупой! — Глупость женщины только прибавляет ей очарования. — Фанни! Вы ведете себя нелогично! — Это еще одно достоинство. Я должна вызывать восхищение.

— А вы что скажете, мисс Прайс? — Мне жаль Вас огорчать, мистер Кроуфорд, но у меня нет готового мнения. — Подозреваю, Вы почти целиком состоите из неразделенных готовых мнений.

— Фанни Прайс! Ведите себя более прилично! <...> — Не знаю, как Вас благодарить, Эдмунд. — Мои таланты — ничто, в сравнении с Вашими. Мои писания неуклюжи на фоне Ваших буйных сочинений. — Да, я буйная, как зверь. Сэр Томас с этим согласится.

«А затем — позор человечества, ужас для мира — Елизавета. Злобная убийца, которая 19 лет держала в плену кузину, прелестную Марию Шотландскую, а затем приговорила ее к ужасной смерти. Этим она навеки осрамила монархию и все королевство». Творение предвзятого, невежественного, неточного историка. — Фанни, Вы несносны! — Все распри и войны вели мужчины. Женщины в них почти не участвовали. Как скучно. Я часто думаю: почему история так уныла? Большая ее часть — выдумка.

— Прощай, Сьюзи. — Прощай. Сочини мне множество рассказов и съешь тысячу тортов! — А ты, малышка, не забывай причесываться. Но не слишком усердно.

Вы столь красноречивы, что, боюсь, в конце концов убедите сами себя.

— Я не доверяю ему, сэр. — Чему вы не доверяете? — Его натуре. Как многие обаятельные люди, в душе он полностью зависит от одобрения окружающих. — И что в этом ужасного? — Его единственная цель — быть любимым, а не любить. — Вы прочли слишком много романов. — Я неутомимая читательница романов, сэр. Но они не замутнили мой разум.

Если какую-то из наших способностей можно счесть поразительней остальных, я назвала бы память. В её могуществе, провалах, изменчивости есть, по-моему, что-то куда более откровенно непостижимое, чем в любом из прочих наших даров. Память иногда такая цепкая, услужливая, послушная, а иной раз такая путаная и слабая, а ещё в другую пору такая деспотическая, нам неподвластная! Мы, конечно, во всех отношениях чудо, но, право же, наша способность вспоминать и забывать мне кажется уж вовсе непонятной.