Гэндальф

Трудно поверить, что огонь обжигает, пока не прикоснешься к нему. Зато потом все, что тебе скажут об огне, западет в самое сердце.

Опасны творения, если сила их создателя больше нашей собственной. (Пользоваться вещью, в которую вложена мудрость, много превосходящая твою собственную, всегда губительно.)

— Если бы я знал это раньше, — жалобно протянул Пиппин. — Я ведь понятия не имел о том, что делаю. — Нет, понятия у тебя хватало, — возразил Гэндальф. — Ты знал, что поступаешь глупо и плохо. Но ты не послушал себя.

— <...> Будь осторожен! — А когда я был неосторожен за эти долгие годы? — горько спросил Арагорн. — Да, пожалуй, не был. Тем обиднее оступиться в конце пути.

Ты говоришь, нам нужно понять друг друга? Я тебя вполне понимаю, а вот тебе меня уже не понять.

Раз замысел созрел, он рано или поздно себя обнаружит.

Гэндальф наконец сказал, что рад нас видеть. — Где же ты был? — сунулся было я. — И где все остальные? — Где был, там меня уже нет, — отвечал он в своей неподражаемой манере. — Кое-кого видел, об остальном потом, я спешу.

Нельзя быть одновременно и тираном, и мудрецом.

Предатели всегда недоверчивы.

Кривому глазу и правда кажется кривдой.

Укрепись сердцем — лучшей помощи не будет у того, кто отчаялся.

Мудрый избегает говорить о том, чего не знает. (Разумный говорит только о том, что знает.)

Зло можно возвещать по-разному. Одни сеют зло сами, другие – истинные друзья – в дни мира и благополучия странствуют в далеких странах, а в черный день являются, чтобы протянуть руку помощи.

Я постарался вселить в вас надежду. Но надеяться – ещё не значит победить.

Оружие измены всегда опасно в первую очередь тому, у кого оно в руках.

– В чём, в чём, а в этом ты ничуть не изменился, дорогой Гэндальф, – заметил Арагорн. – Как всегда, говоришь сплошными загадками! – Загадками? – переспросил Гэндальф. – Да нет, нет, что ты. Я просто разговариваю сам с собой. Так поступали когда-то древние: обращались к самому мудрому в собрании, минуя остальных.

По его понятиям, мы представляем для него серьёзную угрозу. Он трепещет при мысли, что среди нас может объявиться какой-нибудь богатырь с Кольцом на пальце, который отважится пойти войной на Мордор, чтобы сокрушить мощь Барад-дура и самому воссесть на чёрный трон. Ему и в голову не приходит, что, сокрушив мощь Барад-дура, мы никого не захотим возводить на трон Саурона. Даже в самых чёрных снах ему не грезилось, что мы пытаемся попросту уничтожить Кольцо!

— Ты бы остерегся, Теоден, — вмешался Гэндальф. — Хоббитам только дай волю — они усядутся хоть на поле битвы и давай обсуждать кушанья и стряпню, а заодно порасскажут о деяньях своих отцов, дедов и прадедов, девятиюродных родичей с отцовской и материнской стороны.

— Я не могу вот так отправиться невесть куда... Я ведь Бэггинс, из Бэг-Энда. — И отчасти — ты Тук. Ты знаешь, что твой прапрапрадед Тук Бычий Рёв был таким большим, что мог ездить на настоящей лошади? — Да. — Да, это правда. В битве на Зелёных Полях он бросился на гоблинов и махнул палицей так сильно, что сбил с плеч голову гоблинского короля! Она пролетела сотню метров и упала в кроличью нору! Так была выиграна битва... и заодно изобретена игра в гольф.

Как просто! Но для ученого знатока преданий, да еще в наше время, когда все друг друга подозревают, простота может оказаться сложнее всякой сложности!

– Ведь это путь в безнадежность. Я сказал бы, что это безумие, не чти я вековую мудрость Элронда. – Так безнадежность или безумие?

Всякую хорошую историю не грех и приукрасить.

— Митрандир. Почему полурослик? — Я не знаю. Саруман верит, что только лишь великая сила способна обуздать зло, но мне открылось иное. Я понял, что разные мелочи, житейские деяния простого люда помогают сдерживать тьму. Обыкновенные любовь и доброта. Почему Бильбо Бэггинс? Наверное, потому что мне страшно и он придаёт мне смелости.

Кольцо нельзя надеть на две руки сразу.

– Белый! – фыркнул Саруман. – Белый хорош только в самом начале. Белое полотно можно выкрасить. Белую бумагу можно покрыть письменами. Белый луч преломляется и становится радугой даже в обыкновенной капле воды! – Но он перестает быть белым, – пожал я плечами. – А кто ломает вещь, чтобы узнать, что она из себя представляет, тот сошел с пути Мудрых.