Гэндальф

Балрог был уже возле моста. На середине пролета, опираясь левой рукой на жезл, стоял Гэндальф. Опущенный Гламдринг, холодный и белый, сиял в правой руке мага. Балрог надвинулся на мост и остановился снова. За его спиной словно распахнулись два крыла тьмы. Он поднял бич, дымное пламя заклубилось и затрещало. Гэндальф не шелохнулся. — Ты не пройдешь,  — ровным голосом произнес он. Сразу упала мертвая тишина.  — Я служу Тайному Пламени и владею Огнем Анора. Ты не пройдешь. Темное Пламя Удуна не поможет тебе. Возвращайся во мрак!

Наши надежды теперь связаны с двумя маленькими хоббитами, бредущими где-то в глуши.

— Я слышал вы устраиваете первосортное празднество. — Ты же знаешь Бильбо. Он поднял по этому поводу такой гам! — Он это любит. — Пол Шира было приглашено, остальная часть придёт без приглашения.

Балрог, — пробормотал Гэндальф. — Теперь я понимаю. — Он пошатнулся и тяжело оперся на свой посох. — Что за злосчастье! А я так устал...

— Я и не думал о таком конце... — Конец? Нет, наш путь не кончается смертью. Смерть — лишь продолжение пути, начертанное всем. Серая, как дождь, завеса этого мира отдёрнется, и откроется серебристое окно. И ты увидишь… — Что? Что, Гэндальф? Что увижу? — Белые берега и за ними — далёкие зелёные холмы под восходящим солнцем.

Человек он достойный, но память — что твоя кладовка: самое нужное всегда на дне.

Велика моя жалость к малым мира по сего, и великая сила нужна мне, чтобы творить добро.

— Хоть бы при мне-то этого не было,  — сказал Фродо. — А при мне уже много раз было,  — отозвался Гэндальф,  — все-то всегда говорили: хоть бы не при мне. Выбирать судьбу нам не дано; однако на этот раз нам дано время, и главное — не упустить его. А время у нас, Фродо, едва ли не на исходе. Враг с каждым днем все сильней. Ему ещё нужен срок, но срок недолгий. Надо опередить его замыслы и воспользоваться невероятным случаем — быть может, себе на погибель.

— Дружбу Сарумана нельзя так легко отвергать. Отступникам нет доверия. Всё кончено. Прими власть Кольца или примешь собственную смерть. — Есть только один Властелин Кольца. Он один способен подчинять его себе и он не делится властью.

— Слушайте, мистер Гэндальф, нельзя что-нибудь сделать с этим потопом? — Это дождь, мистер гном, и он будет идти до тех самых пор, пока не закончится.

— Нет глаз зорче, чем у эльфов, — сказал он. — Они за целую лигу отличают воробья от зяблика. А ну-ка, скажи, что происходит под Изенгардом?

Кому на месте не сидится, тот добра не наживет.

Все-то всегда хотят знать заранее, что поставить на стол, но те, кто готовит трапезу, болтать не любят, чем неожиданнее, тем радостнее.

Кто убежал через крышу, тот не будет входить в дверь.

Я пришёл подумать в тишине. Спи, пока ещё спишь в постели. На рассвете мы идём к Денетору. Хотя что я говорю! Рассвета не будет. Наступил Великий Мрак!

Вы очень приятный малый, мистер Бэггинс, и я вас очень ценю... но вы всего лишь маленький хоббит в огромном огромном мире.

Избавь меня от своего гномьего упрямства. Твоя гордыня погубит тебя.

Двалин: — Нужно убираться отсюда! Оин: — Не получится, мы остались без пони. Они сбежали! Радагаст: — Я уведу их от вас. Гэндальф: — Это гундабатские варги. Они догонят тебя! Радагаст: — А это росгобельские кролики. Посмотрим, кто кого!

— Доброе утро. — Что вы хотите этим сказать? Желаете мне доброго утра? Или утверждаете, что утро доброе и неважно, что я о нем думаю? Или, может, вы хотите сказать, что испытали на себе доброту этого утра? Или вы считаете, что все должны быть добрыми в это утро?

После, конечно, могут нагрянуть и другие беды: Саурон и сам – только посланник, слуга, не более. Но не в нашей власти управлять всеми отливами и приливами в этом мире. Нам достаточно выполнить то, ради чего мы посланы на землю, сиречь – выкорчевать зло на полях, которыми мы ходим, дабы те, кто будет жить после нас, могли расчистить землю к севу. А какая у них будет погода – это уже от нас не зависит.

Мы должны шагнуть в ловушку с открытыми глазами, собрав все мужество и помня, что для себя надежды у нас почти не остается. Ибо, государи мои, очень может статься, что все мы погибнем в этой черной битве, погибнем вдали от земель, населенных людьми. Даже если Барад-Дур все-таки падет, мы с вами в новую эпоху, которая откроется для других, не вступим. Но таков, думается мне, наш долг. Посудите сами, разве такая смерть не лучшая из возможных? Ведь если мы ничего не предпримем, смерть найдет нас и здесь, с той же неизбежностью, но разница будет немалой, ибо, умирая, мы будем знать, что новая эпоха не настанет уже никогда.

Я страшусь предательства. Предательства, Пиппин! Но пусть будет, что будет. Не станем забывать, что иногда предателю случается предать самого себя и невольно послужить добру.

Холодный рассудок щедрому сердцу не указ.

Но скажу тебе вот что: я не владею королевствами – ни Гондорским и никаким другим, ни большим, ни малым. Я просто пекусь обо всем, что есть на свете доброго и чему в нашем сегодняшнем мире грозит опасность. Гондор может погибнуть, но я не назову себя побежденным, если хоть что-нибудь продержится до утра, чтобы расцвести и дать добрый плод грядущим временам.