Стивен Кинг

Я принадлежу к тем людям, которые верят, что жизнь состоит из повторяющихся циклов — колеса в колесах, одни цепляются за другие, какие-то вращаются сами по себе, но каждое из них совершает некое постоянное, присущее ему движение. Мне нравится этот абстрактный образ, сравнивающий нашу жизнь с работой какого-то хитроумного механизма. Может быть, потому, что настоящая жизнь, очень близкая и дорогая каждому, кажется нам такой беспорядочной и странной.

Впрочем, Морту нравилась такая погода — ему казалось, что ветер забирается ему в голову и выметает пыль из самых потаённых и давно забытых уголков.

Они прекрасно знали друг друга. Разве не для этого люди живут вместе помногу лет? И разве не поэтому делается так больно, когда оказывается, что это не просто может закончиться, а что это уже закончилось?

Умный — это еще не обязательно честный. Чаще бывает наоборот.

Когда у вас появляется идея рассказа, никто не дает вам под нее закладную. Зарождение идеи проследить невозможно. Разве можно получить закладную под то, что нельзя увидеть, потрогать, понюхать?

— Зачем они мне? Время я знаю и без них. — Правда? — Конечно. Мы в настоящем, и это главное!

Ни этим августом, ни этим сентябрем – в этом году ты можешь делать все что угодно. Но придет время. Оно всегда приходит. Рано или поздно ты снова сунешь что-нибудь в свой старый большой рот. Выпивку, сигареты, может быть, дуло пистолета. Ни этим августом, ни этим сентябрем…

Морт знал старую поговорку о том, что если четыре сотни обезьян будут четыре миллиона лет стучать на четырёх сотнях пишущих машинках, то одна из них напечатает полное собрание сочинений Шекспира.

Все религии лгут. Все моральные постулаты — заблуждение. Даже звезды — мираж. Истина — это темнота, и единственное, что имеет значение, так это заявить о себе, прежде ступить в нее. Врезать кожу мира и оставить зарубку. Если на то пошло, вся история человечества — рубцовая ткань.

Мне не нравилось, как сигарета дрожала у нее между пальцами. Еще больше огорчали шок, ощущение утраты, горе и злость в ее покрасневших глазах.

Плохой день придёт. Плохой день для этих подонков, у кого брюхо набито ростбифом. Я увижу, как луна окраситься для них кровью. А на улицах скажут своё слово винтовки и факелы. Придёт мессия, который поведёт нас за собой.

Открыт только один путь, подумал Ричардс, прямо на небеса.

Помни, ты можешь туманить людям разум, если того захочешь.

Общество — улей, а я — одинокий трутень.

... В те дни смерть не изучали в колледже. Она просто приходила к вам в дом и садилась с вами ужинать, и вы могли почувствовать, как она колотит вас по жопе.

И мужчины, и женщины — как лилии в долине: сегодня они цветут, а завтра будут брошены в печь; время человеческое приходит и уходит.

Вы можете припомнить старый вопрос, который обычно задают, чтобы проверить, являетесь ли вы оптимистом или пессимистом. Для Байона Хедли ответ всегда будет одинаков: стакан полупустой. Во веки веков аминь. Если вы предложите ему стаканчик превосходного апельсинового сока, он скажет, что мечтал об уксусе. Если вы похвалите верность его жены, он ответит, что неудивительно: на эту уродину никто и не польстится.

...человек на многое способен, когда его жизнь висит на волоске.

Любовь — это залезть и вставить! Это ничто! Это мерзость, вот и все!

... это невыносимая боль, это пытка — знать, что тебя скоро не станет, а Земля этого не почувствует, будет все так же спокойно вертеться.

С некоторыми вещами долго не расстаются.

Кораблик нырял носом, раскачивался, иной раз черпал воду, но не тонул. Два брата хорошо потрудились: борта оставались водонепроницаемыми. Я не знаю, где закончилось его плавание, и закончилось ли. Возможно, он достиг океана и до сих пор бороздит его просторы, как волшебный корабль из сказки. Я знаю только одно: он держался на поверхности и несся на гребне потока, когда пересек административную границу города Дерри, штат Мэн, и, тем самым, навсегда уплыл из этой истории.

Единственно возможный способ общаться с дураком — игнорировать его.

Он чувствовал, как его мышцы охватывает напряжение, но понимал, что боится вовсе не Шутера; он боялся того, что наверху никого не окажется.

Наполовину неудачник лучше, чем ничего, верно, мистер Шутер?