Вальтер Скотт

— А если тебя посадят в тюрьму, — спросил шотландец, — где же тогда будет твоя хваленая свобода? — В моих мыслях, которые никакая цепь не в силах сковать, — ответил цыган. — В то время как ваш разум, даже когда тело свободно, скован вашими законами и предрассудками, вашими собственными измышлениями об общественных и семейных обязанностях, такие, как я, свободны духом, хотя бы их тело было в оковах. Вы же скованы даже тогда, когда ваши члены свободны.

Истинный же рыцарь — это ягнёнок в обществе дам и лев во время боя.

Кто не умеет притворяться — тот не умеет и царствовать.

Только злые люди зла боятся.

Когда мы вспоминаем о друзьях, которых уже нет в живых, мы чувствуем себя вдвойне одинокими.

В этом мире нет ничего лучше собственного опыта.

Сплоченность людей — нерушимая крепость.

Нам остался только воздух, чтобы дышать, да и его не отняли только потому, что иначе мы не выполнили бы работу, наваленную на наши плечи. Что повкусней да пожирнее, то к их столу; женщин покрасивее — на их ложе; лучшие и храбрейшие из нас должны служить в войсках под началом чужеземцев и устилать своими костями дальние страны, а здесь мало кто остаётся, да и у тех нет ни сил, ни желания защищать несчастных саксов. Дай бог здоровья нашему хозяину Седрику за то, что он постоял за нас, как подобает мужественному воину...

— Будь другом, Вамба, помоги. Зайди с той стороны холма и пугни их оттуда. За ветром они сами пойдут домой, как ягнята. — Послушай, — сказал Вамба, не трогаясь с места. — Я уже успел посоветоваться по этому поводу со своими ногами: они решили, что таскать мой красивый наряд по трясине было бы с их стороны враждебным актом против моей царственной особы и королевского одеяния.

Сражайтесь, храбрые рыцари! Человек умирает, а слава живёт! Сражайтесь! Смерть лучше поражения! Сражайтесь, храбрые рыцари, ибо прекрасные очи взирают на ваши подвиги.

Так кончилась достопамятная ратная потеха при Ашби де ла Зуш — один из самых блестящих турниров того времени. Правда, только четыре рыцаря встретили смерть на ристалище, а один из них попросту задохнулся от жары в своем панцире, однако более тридцати получили тяжкие раны и увечья, от которых четверо или пятеро вскоре также умерли, а многие на всю жизнь остались калеками. А потому в старинных летописях этот турнир именуется «благородным и веселым ратным игрищем при Ашби».

Чем больше препятствий и затруднений, тем больше славы впереди.

Язык легко обнаруживает тайны, которые сердце предпочло бы скрыть.

Одна капля дождя, упавшая в море, становится составной частью того непреодолимого океана, что подтачивает скалы и поглощает королевские флоты.

Если ты только затем читаешь Библию и жизнеописания праведников, чтобы находить в них оправдание своему распутству и беззаконию, то повинен в таком же преступлении, как тот, кто извлекает яд из самых здоровых и полезных трав.

Тот, кто лишился сокровища, поступит неразумно, если обернётся, чтобы ещё раз посмотреть на него.

Умные люди не расстилают лен перед пылающим факелом.

Подобно тому как на самом быстром и легком ходу всадник должен остерегаться, чтобы не упасть, так, и достигнув наивысшего благоденствия, мы должны сохранять неусыпную бдительность, чтобы предупредить несчастье.

Туманом застилаются глаза людей, обреченных на гибель. (Туман прячет пропасть от тех, кому суждено в неё упасть.)

Несчастье похоже на время дождей: оно прохладно, безотрадно, недружелюбно как для людей, так и для животных. Однако в эту пору зарождаются цветы и плоды, финики, розы и гранаты.

Хоть оно и труднее, зато куда почетнее быть первым из ста человек, чем первым из двух.

Авторитет происходит от разума, а не разум от авторитета; всякий авторитет, не признанный разумом, — бессилен.

Не ведаем какую сеть себе плетем, единожды солгав.

Искать справедливости у предубежденного и разъяренного народа — все равно что просить сострадания у голодного льва. Народ подобен безумцу, который в припадке бешенства безжалостно убивает своего лучшего друга и, лишь очнувшись, в изумлении созерцает и оплакивает собственную жестокость.

Нет более мучительного наказания для человека, погруженного в тяжёлое раздумье, чем необходимость находиться в водовороте веселья и разгула, столь не соответствующего его чувствам.