Доктор Джон Ватсон

— Согласишься быть крестным? — Бог — это нелепый вымысел неадекватных людей, возлагающих всю ответственность на невидимого волшебного друга. — Там будет торт. Так что? — Я подумаю.

В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна странная особенность: хотя в своей умственной работе он был точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире, и его привычки могли свести с ума любого человека, живущего с ним под одной крышей. Не то чтобы я сам был безупречен в этом отношении. <...> Но все же моя неаккуратность имеет известные границы, и когда я вижу, что человек держит свои сигары в ведерке для угля, табак — в носке персидской туфли, а письма, которые ждут ответа, прикалывает перочинным ножом к деревянной доске над камином, мне, право же, начинает казаться, будто я образец всех добродетелей.

Ведь люди, и это понятно, предпочитают лечиться у того, кто сам здоров, и мало доверяют медицинским познаниям человека, который не может исцелить даже самого себя.

— Не отставайте! Бегает он быстро! <...> — Он не двигается. — Думает. — ... Давно не двигается. — Медленно, но верно, Джон. Прямо как ты. — ... Он тебе просто нравится, верно? — И ты тоже. — Правда не двигается. — ... Поразительно.

— Ваш друг ненормальный? — Нет, просто хам, но спутать не сложно.

— ... Не так ли, Джон?... Джон?! — Да-да, интересно. — Что это? — Это... мой, скажем так, заместитель. — Не будь к себе так строг, я весьма ценю... твоё участие. — Да? Он весит здесь с девяти утра. — А где был ты? — Решал с миссис Хадсон судоку.

— Для вас – всё, что угодно, Джайлс. — ... — Я пошутил. [шёпотом] Как его зовут? — [шёпотом] Грэг. — [шёпотом] Что? — [шёпотом] Грэг!

— Как протекает отцовство? — О, чудесно. Потрясающе. Да, волшебно. — Поспать удаётся? — Увы. — Да уж. Быть на побегушках у требовательного ребёнка, вставать в любое время по его капризу... Непривычно, наверное? — К чему он? — Вы же знаете. Вечно за ними убираешь, гладишь по головке... — Это что, прикол? — ... И ни слова благодарности. Они даже лица людей не различают. — Вы шутите, да? — А ты всё твердишь: «Умница. Ты у нас умница»... — Это обо мне? — ... И меняешь подгузники. — Да уж, без этого никак. — Не улавливаю.

— Но почему вы отказываетесь от еды? — Потому что голод обостряет умственные способности. Мой дорогой Уотсон, вы, как врач, должны согласиться, что при пищеварении мозг теряет ровно столько крови, сколько ее требуется для работы желудка. Я сейчас один сплошной мозг. Все остальное — не более чем придаток. Поэтому я прежде всего должен считаться с мозгом.

— Семейная жизнь вам на пользу, Уотсон — заметил он. — Я думаю, вы прибавили семь с половиной фунтов с тех пор, как я вас видел в последний раз. — Семь! — возразил я. — Правда? А мне показалось, немного больше. Чуточку больше, уверяю вас. И снова практикуете, я вижу. Вы не говорили, что собираетесь впрячься в работу. — Так откуда вы это знаете? — Смотрю и делаю выводы. Например, откуда я знаю, что вы недавно сильно промокли до нитки и что ваша служанка — большая неряха? — Дорогой Холмс, — сказал я, — это уже слишком! Несколько веков назад вас непременно сожгли бы на костре.

— Как вы думаете, где был я? — Также не двигались с места. — Напротив, я был в Девоншире. — Мысленно? — Именно. Мое тело оставалось в этом кресле и, как я, к сожалению, вижу, истребило в мое отсутствие две больших кружки кофе и невероятное количество табаку.

Я уже говорил, что он был чувствителен к похвалам его искусству не меньше, чем девушка к похвалам своей красоте.

Я уже сказал, что Холмс прекрасно играл на скрипке. Однако и тут было нечто странное, как во всех его занятиях. Я знал, что он может исполнять скрипичные пьесы, и довольно трудные: не раз по моей просьбе он играл «Песни» Мендельсона и другие любимые мною вещи. Но когда он оставался один, редко можно было услышать пьесу или вообще что-либо похожее на мелодию. Вечерами, положив скрипку на колени, он откидывался на спинку кресла, закрывал глаза и небрежно водил смычком по струнам. Иногда раздавались звучные, печальные аккорды. Другой раз неслись звуки, в которых слышалось неистовое веселье. Очевидно, они соответствовали его настроению, но то ли звуки рождали это настроение, то ли они сами были порождением каких-то причудливых мыслей или просто прихоти, этого я никак не мог понять.

— Где моё кресло? — Оно перекрывало вид кухни. — С глаз долой – из сердца вон. — Ты уехал, я увидел возможность... — Любоваться кухней?

— Холмс! А что, если это близнецы? — Нет. — Почему нет? — Потому что это не близнецы.

— Сержант Донован сказала, что Вы ловите от этого кайф. — А я сказал «опасно», и Вы уже здесь.

Морфий или кокаин?

— Шерлок, она любит тебя! — Да, как я и сказал... человеческий фактор.

— Ты не спешил. — И не купил ничего. — Что? Почему? — В силу того, что я не смог договориться с кассовым автоматом. — Что? Ты спорил с автоматом? — Вроде того. Я осыпал его оскорблениями.

– ... Мы должны идти, Холмс. – Конечно, идите. – А вы? – А я полюбуюсь здесь видами. В одиночестве. – В горах одному опасно. – Не более, чем везде в нашем несовершенном мире.

— Ну, что ты приехал? — Как всегда, я беспокоюсь за тебя. — Я наслышан о твоём беспокойстве. — Ты вечно агрессивен. Тебе не приходило в голову, что мы на одной стороне? — Может, ты удивишься, но нет. — У нас больше общего, чем ты себе рисуешь. Наша жалкая вражда – чистое ребячество, только мучает народ. И ты знаешь, как это всё удручает мамочку. — Я виноват? Я? Не из-за меня её печали, Майкрофт. — Минутку. Постойте... Мамочка? Что за «мамочка»? — Мама. Наша мама. Это мой брат, Майкрофт.

Я уже так изучил методы моего друга, что, даже не понимая его замысла целиком, догадывался, каким образом он рассчитывает захватить преступника.

И я не удивился, когда Холмс посоветовал мне захватить с собой револьвер. Он сам взял с собой свое любимое оружие — охотничий хлыст, в рукоять которого налит свинец.

Между тем Холмс, ненавидевший своей цыганской душой всякую форму светской жизни, оставался в нашей квартире на Бейкер-стрит, окруженный грудами своих старых книг, чередуя недели увлечения кокаином с приступами честолюбия, дремотное состояние наркомана — с дикой энергией, присущей его натуре.

За последнее время я редко виделся с Холмсом — моя женитьба отдалила нас друг от друга. Моего личного безоблачного счастья и чисто семейных интересов, которые возникают у человека, когда он впервые становится господином собственного очага, было достаточно, чтобы поглотить все мое внимание.