Джульетта

— Дом Гретеля? Значит мы имеем право его разрушить. — Подождите, нельзя разрушать этот дом, только потому что он принадлежит Гретелю. — Почему? — Потому что Гретелю тоже надо где-то жить. — Но этого он не заслуживает...

Смех рождается в жизни.

Мы убивали себя в попытке выжить.

Но почти невозможно преодолеть силу тяжести, когда никто не желает тебе помочь. Протянуть руку.

– Так… а этот чего тут делает? – Тебя хотела спросить. Как можно напоить в слюни жнеца смерти?! Ты вообще человек? Когда будешь помирать и к тебе придет твоя личная смерть, пожалуйста, не спаивай ее, нам потом за это штрафы выписывают.

Я родителями манипулировала, когда тебя еще и в планах не было, – маскируя удушающий захват под сестринское объятие, доверительно сообщила я пыхтящей сестре. – И скажу честно, лучше бы я вместо сестренки попросила морскую свинку. Прелесть! Посюсюкал и в коробку посадил. А то, как оказалось, из младших сестренок вырастают большие змеюки.

– Привет всем! – вяло поздоровалась я. – Ой… – раздалось откуда-то сбоку. – А вы кто? – Всадники апокалипсиса, – хохотнул Голод, увидев тощего мальчика в очках, сжимавшего в руках папку с документами, – Голод, Война, Смерть и Мор. Это стажер. – Курсач, – заржал Война...

– Вино «Вдохновение», – фыркнула я. – Слушай, ба, вот как оно вдохновляет, если меня с половины бокала уносит Харон знает куда? – А ты закусывай, – посоветовала бабушка, оторвав от своего венка пару виноградинок.

– Почему обо всех моих проблемах знает лодочник?! – Наверное, мне на гондолу надо поставить табличку с «шашечками». Может, тогда ты вспомнишь, что я транспорт, а не служба доверия, – парировал мужчина.

Сто тысяч раз прощай!

Мы находимся на крыше, на свежем воздухе, где весь мир черный, кроме звезд и щепочки-луны, которые кто-то повесил где-то очень далеко. Иногда я задумываюсь над тем, а остались ли там, в вышине, другие планеты, и если да, то как они ведут себя после всего того, что произошло здесь? Может быть, нам стоило бы в чем-то поучиться друг у друга.

Темнота развивает чувство некой свободы, соединенной с удивительной уязвимостью и ранимостью. И мы позволяем все это себе в такое неурочное время. Обманчивая темнота уводит нас за собой, коварно заверяя в том, что непременно сохранит все наши тайны. Мы забываем и о том, что окутывающая нас со всех сторон темнота – это вовсе не теплое домашнее одеяло, обещающее тепло и защиту. И мы, конечно, уже не помним в такие минуты о том, что очень скоро все пройдет и снова будет светло, а темноте наступит конец. Итак, в это темное время суток мы почему-то становимся особенно храбрыми и готовы говорить такие слова, которые никогда бы не позволили себе высказать в светлое время суток.

Мы становимся неким подобием кавычек, одной простой и одной перевернутой. Мы жмемся друг к другу в самом конце этого пожизненного заключения, похожего на предложение длиной в жизнь. Мы заключены в жизни, которые не сами выбираем. Но все же наступает время, и нам пора освобождаться.

Капли дождя — мое единственное напоминание того, что у облаков есть пульс.

Любовь и ночь живут чутьем слепого.

— Ты провел эту ночь в ее спальне? — Да, только Мия не ночевала дома. Я спал один. — Ты караулил ее плюшевого мишку? Чтобы не сбежал?

— Всё как в плохом кино. — Не будь идиотом. — Не понял...

Быть молодой — не значит быть веселой.

Луна — верный товарищ. Она никогда не уходит. Она всегда здесь, смотрит, знает наши светлые и темные стороны и вечно меняется, совсем как мы. Каждый день она новая. Иногда слабая и тусклая, иногда сильная и яркая. Луна понимает, что означает быть человеком.

Грязные деньги сочатся из стен, годовой запас еды пропадает на мраморных полах, сотни тысяч долларов медицинской помощи обратились в дизайнерскую мебель и персидские ковры. Чувствуя, как из вентиляторов тянет искусственным теплом, я вспоминаю детей, просивших чистой воды. Прищурившись, смотрю на хрустальные люстры и слышу матерей, молящих о пощаде. При виде этой роскошной плесени, выросшей на поверхности скованной страхом реальности, я останавливаюсь как вкопанная. Я не могу дышать. Сколько людей умерли ради существования этой роскоши! Сколько людей потеряли дома, детей, последние пять долларов в банке за обещания, обещания, обещания, море обещаний спасти их от них самих.

Меня всегда интересовали капли. Ведь это же интересно, как они падают, спотыкаясь, ломая ноги, забывая парашюты, когда вываливаются из туч и несутся к неизвестному финалу. Словно кто-то вытряхивает над землей карманы, не заботясь, куда попадет содержимое, не думая, что капли разбиваются, ударившись о землю, оставляя мокрые кляксы на асфальте, и что люди проклинают дни, когда дождевые капли осмеливаются постучаться к ним в дом. Я дождевая капля. (Я часто думаю о каплях дождя. Думаю о том, как они падают, спотыкаясь о собственные ноги, ломая их и забывая свои парашюты, как они падают прямо с неба в неизвестность. Это как будто кто-то вытрусил над землей карман, и кажется все равно, куда упадет содержимое, кажется, что никому нет дела до того, что капли разбиваются, когда падают на землю, разбиваются, когда падают на пол, и люди проклинают день, когда капли постучали в их дверь. Я капля.)

Говорят, Юпитер пренебрегает клятвами любви.

И брошу все блага к твоим ногам, И за тобой одним пойду по свету.

Нет, не клянись обманчивой луной В любви до гроба деве молодой! Иль будешь, как луна, непостоянен...

Прекрасное не требует прикрас. Себе назначит цену только нищий. Моя любовь напрасных слов не ищет — Она и так безмерно разрослась.