Константин Симонов

Как недолго и просто влюбиться И как сложно с тобой с глазу на глаз нам век вековать.

Много раз нам потом хорошо еще вместе бывало. Мы работали рядом и были довольны судьбой. Но я помнил всегда, да едва ли и ты забывала, Что однажды вдвоем показалось нам плохо с тобой.

Если лучше вдвоем - это значит еще не насмарку, Это значит, что ладим, что все еще вместе скрипим...

Нам на первых порах ни часов не хватало, ни слов. Но потом нам хватало и слов, и часов, и рассудка, Чтоб свои треволненья ввести понемногу в русло. Было дела по горло. Не виделись часто по суткам, С головой уходя я в свое, ты в свое ремесло.

Я не знаю такого рецепта, По которому можно, как вещи, любовь сторожить.

Да, мне трудно уехать. Душою кривить не годится. Но работа опять выручает меня, как всегда. Человек выживает, когда он умеет трудиться.

Помню время, когда мы на людях бывать не умели, Нам обоим мешали их уши, глаза, голоса. На веселой пирушке, где много шумели и ели, Было трудно нам высидеть больше, чем четверть часа.

Я любил тебя всю, твои губы и руки — отдельно. удивляясь не важным, но милым для нас мелочам. Мы умели дружить, и о чем-то совсем не постельном, Лежа рядом, часами с тобой говорить по ночам.

Через час с небольшим уезжаю полярным экспрессом. Так мы прочно расстались, что даже не страшно писать. Буду я отправлять, будешь ты получать с интересом, И знакомым читать, и в корзинку спокойно бросать.

Что ж такое случилось, что больше не можем мы вместе? Где не так мы сказали, ступили не так и пошли, И в котором часу, на каком трижды проклятом месте Мы ошиблись с тобой и поправить уже не смогли?

У нас врагу не подносили На золоченом блюде ключ.

Кто в будущее двинулся, держись, Взад и вперед, Взад и вперед до пота. Порой подумаешь: Вся наша жизнь Сплошная ледокольная работа.

Самих себя, да и печать, Нам научить бы отличать: Первымговорящего От Впередсмотрящего.

Чтобы успеть сочинить Побольше стихов на разные темы, Мне пора прощаться с рифмами. Боже мой, сколько времени Я угробил на их поиски, Считал, что ищу свои, А находил чужие. Чаще всего Так оно и бывает, Только не все признаются.

Осень, ветер, листья — буры. Прочной хочется еды. И кладут живот свой куры На алтарь сковороды.

Вновь, с камнем памяти на шее, Топлю в себе — тебя, война, Но, как в затопленной траншее, Опять всплываешь ты со дна.

Тот самый длинный день в году С его безоблачной погодой Нам выдал общую беду На всех, на все четыре года. Она такой вдавила след И стольких на земь положила, Что двадцать лет и тридцать лет Живым не верится, что живы.

Навеки врублен в память поколений Тот год в крови, Тот снег И та страна, Которой даже мысль была странна - Что можно перед кем-то — на колени.

Сколько б ни придумывал фамилий Мертвым из моих военных книг, Все равно их в жизни хоронили. Кто-то ищет каждого из них. Взял я русское простое имя. Первое из вспомнившихся мне, Но оно закопано с другими Слишком много раз на той войне. На одну фамилию — четыре Голоса людских отозвалось... Видно, чтобы люди жили в мире, Нам дороже всех платить пришлось!

Наверно, в космосе есть тоже Непрекращаемость атак. Все остальное — непохоже, А это — так. Наверно, так...

Бывает слово «ненавижу» Звучит слабей, чем «не увижу». Не взрыв, не выстрел, не гроза - А белые, как смерть, глаза И белый голос: не увижу. Как в камень вмерзшая слеза.

Ненужные воспоминания Придут, когда их не зовут, Как лишние переиздания Книг, без которых проживут! Всем весом, всею грудой пыльною Налягут так, что чуть дыша, Вдруг заскрипит и — даже сильная - Прогнется, как доска, душа.

Я знаю, здесь мои стихи живут В прекрасном Вашем переводе. И будут жить, покуда жены ждут Тех, кто в походе. Уж четверть века пушки бьют и бьют! И вдовы на могилы ходят, И, ждя живых, мои стихи живут В прекрасном Вашем переводе.

... Не пишется проза, не пишется, И, словно забытые сны, Все рифмы какие-то слышатся, Оттуда, из нашей войны. Прожектор, по памяти шарящий, Как будто мне хочет помочь - Рифмует «товарищ» с «пожарищем» Всю эту бессонную ночь.

Южанин рассказывает, как на Юге Семь лет провел на войне, Автоматом заняты руки, А рукопись — на спине. Он под огнем, и она под огнем, И его и ее осколком задело, На спине, прихваченную ремнем, Словно второе тело.