Сергей Лукьяненко

— Давай вернёмся домой, — сказала Светлана. — Нам... нам надо поговорить, Антон. Серьёзно поговорить. Как же я ненавижу эти слова! После них никогда не бывает ничего хорошего!

— Святое дело, — одобрил Лас. — Нельзя ребенка обделять вниманием. Хотя если мать с ней — это главное. Я посмотрел на Ласа. — Мать всё-таки главное для ребёнка, — с видом Выготского, Пиаже или иного мэтра детской психологии сказал Лас. — Биологически так обусловлено. Мы, самцы, всё-таки в первую очередь заботимся о самке. А самки — о детёныше.

Счастье надо искать в духовном богатстве! — отбрила Арина. — А не в ваннах с пузырьками или тёплом сортире.

Мы что, на Байконуре? — ничуть не испугавшись, спросил Лас. — Вот это я понимаю, вот это замечательно! А обязательно было телепортироваться через канализацию?

Мы сами — свои собственные боги и свои собственные демоны.

Костюм меня уже ждал. И портной, недовольно бурчащий, что шить без второй примерки — все равно что жениться по залёту. Не знаю. Если бы все браки по залету были так удачны, как этот костюм, то количество разводов сошло бы на нуль.

Первой со своего места поднялась Светлана. Подошла к Завулону. Постояла секунду, глядя ему в лицо. Эдгар вдруг понял, с замиранием сердца, что сейчас волшебница ударит мага. Но она лишь что-то сказала ему. Развернулась и резко вышла. <...> — Простите... а что сказала Светлана Завулону? — Инквизитору надо иметь хороший слух. — На лице вампира появилась кривая ухмылка. — Да почти ничего. Я бы назвал это проклятием, но Светлые и проклинать-то не умеют... Она сказала: «Пусть никто никогда не полюбит тебя». Эдгар кивнул. Пожал плечами и сказал: — А ему это и не нужно.

Разве чёрная пешка ненавидит белую? Нет. Тем более если пешки упёрлись друг другу в лоб и мирно пьют пиво.

— Святое? — усмехнулся Эдгар. — А зачем им святое? Они солдаты. — Знаешь, Иной, мне кажется, даже солдаты должны оставаться в первую очередь людьми. А у людей обязано быть что-то святое в душе. — Для начала необходимо, чтобы имелась душа. А потом уж святое.

...не всегда в красивом сосуде — хорошее содержимое.

Антон любил Прагу. Более того, не понимал, как её можно не любить. Есть города, которые с первого же мгновения вызывают оторопь, подавляют, а есть и такие, что умеют мягко и незаметно очаровывать. Москва, к сожалению, не относится ни к первому, ни ко второму типу. Прага же была подобна старой и мудрой волшебнице, что умеет притворяться молодой, но не видит в том нужды, сохраняя свою красоту в любом возрасте.

День — время уз и цепей, обязанностей и правил, а Ночь — время Свободы.

Старый, нудный, озабоченный мировыми проблемами злодей — разве это партнёр для отдыха юной ведьмы?

Однажды ты ещё услышишь, как время шелестит, песком протекая сквозь пальцы.

— Спасибо, — только и прошептал я.  — Юленька, спасибо. — Не пей так много, ты же не умеешь,  — пробормотала девочка и засопела — ровно, будто переключилась мгновенно от работы на сон. Так умеют только дети и компьютеры.

Хотелось что-то делать. Так сильно, будто я был джинном, выпущенным из бутылки после тысячелетнего заточения. Всё что угодно: возводить дворцы, разрушать города, программировать на Бейсике или вышивать крестиком.

Ведь каждый день у нас — это какая-то битва. То большая, то маленькая. Со спятившим оборотнем, с Темным магом, со всеми силами Тьмы разом. Напряжение сил, выпяченные подбородки, выпученные глаза, готовность прыгнуть грудью на амбразуру или голой жопой на ежа.

— Ты хочешь сказать, что наша работа — во вред? — Нет.  — Света устало покачала головой.  — Не хочу. Нет у меня такого самомнения. Я одно хочу сказать, может быть, мы и впрямь — Свет. Вот только... Знаешь, в городе появились в продаже фальшивые елочные игрушки. С виду они как настоящие, но радости от них никакой.

Голос жены был уверенный. Голос был обвиняющий. Голос был страдающий.

— Ты знаешь, что это такое? Быть приговоренным к любви? — Но разве это не так — всегда? — Светлана даже вздрогнула от негодования. — Когда люди любят друг друга, когда находят среди тысяч, миллионов. Это же всегда — судьба! <...> — Нет. Света, ты слышала такую аналогию: любовь — это цветок? <...> Цветок можно вырастить, Света. А можно купить. Или его подарят. — Антон — купил? — Нет, — сказал я; слишком резко, пожалуй, сказал. — Получил в подарок. От судьбы. — И что с того? Если это — любовь? — Света, срезанные цветы красивы. Но они живут недолго. Они уже умирают, даже заботливо поставленные в хрустальную вазу со свежей водой.

Булыжник Красной площади, помнивший и неспешный шаг царей, и сапоги революционных солдат, и гусеницы советских бронетанковых монстров, и ряды первомайских колонн, казался воплощением московской незыблемости. Этот город стоял и будет стоять, и ничто — ни дрязги обычных людей, ни даже вечная пикировка Дозоров — не в силах поколебать это спокойное величие.

Опыт — это в первую очередь умение сдерживать мимолётные порывы.

Утром никогда не хватает времени на сборы. Можно встать в семь утра, а можно в шесть. Но всё равно — пяти минут не хватит. Интересно, почему так происходит?

Это только детям трудно ответить, кого больше любишь, папу или маму, у взрослых очень даже запросто получается...

— Предательство не бывает маленьким. — Бывает, Антон. Ещё как бывает. Верность складывается из череды маленьких и расчетливых предательств. Можешь мне верить – я живу на этом свете достаточно долго, чтобы успеть в этом убедиться. <...> — Ты силен в софистике, Завулон. Наверняка ты заметно сильнее меня. Но оттого, что ты называешь вещи чужими именами, суть вещей не меняется. Предательство — всегда предательство. — Хорошо,  — неожиданно легко согласился Завулон.  — Тогда предавай любовь. В сущности, у тебя выбор между двумя предательствами, неужели ты не понимаешь?