Дин Винчестер

Знаешь, я никогда не признаю, что ты не самый странный чудик в мире, но… ты хороший чудик.

— Ты там смотришь «Дженни Джонс»? — Это повтор. Сейчас объявят результаты теста на отцовство. — Я думал, что ты подсел на что-то, о чём не стыдно говорить в приличном месте, вроде «Прослушки» или «Игры престолов». — Ну, одной икрой сыт не будешь, Дин. — Да… странный ты какой-то… не в лучшем смысле.

Какая бы тьма не росла внутри тебя, если внутри осталась хоть капля совести, надежда есть.

— Амара забрала всю боль, она зажгла что-то во мне… — Правда теперь ты убийца с топором.

— Тебе лучше даётся все это деликатное словоблудие. — Нельзя деликатно сказать человеку, что его душу сожрал доисторический подросток.

— Прости, нам с Дином нужна минутка, чтобы все осознать. Мы не думали, что ты был рядом. Ну мы, конечно, знали про Чака, но не знали, что это... ЧАК! То есть я надеялся, что ты где-то рядом, я молился там, ну не знаю, может, мои молитвы улетели в спам там или... — Сэм. — Чего? — Не тарахти. — Да? Ладно.

— Когда она ослабеет, я заберу Метку у Амары с ее помощью её закрою. Готовы? — Да. — Простите, что? — Мы с Богом договорились. Кто-то должен принять Метку. — Это должен быть я. Я уже носил ее. Меня не жалко. — Именно, ты не подойдешь. Я не могу поместить ее на тебя. Сэм вызвался добровольцем.

– Ему нужны извинения, а ты... думаешь лишь о том, что ты абсолютно прав, но извинения и правота... разные вещи. Иногда извинения – это просто извинения. – Да, и самое прикольное в этом, что можно и не извиняться всерьёз. Я вот постоянно вру Сэму, когда извиняюсь.

— Поговорите с ним. — Не вижу смысла. — Почему же? — Я не могу дать ему то, чего он хочет. — А чего он хочет? — Того же, чего хотят все — сестра, дети, вы, люди, — извинений. Чистосердечного «прости». — Ну, так извинитесь. Он же не просит оружие или Ад с Раем в придачу. Он ждёт от вас слов. — Он хочет, чтобы я извинился за то, что я сделал для человечества, для мира.

— Зовите меня Донателло. Меня назвали в честь него. — В честь черепашки-ниндзя?! — В честь скульптора эпохи Ренессанса...

— Где Чак? — Спит, вроде бы. — Богу нужно спать? — Знаю лишь, что он долго торчит в душе. — Да. И поет. Эти дерьмовые старые народные песенки. Мне пришлось три раза сказать, чтобы он заткнулся. — Ты сказал Богу заткнуться? — Да. Мне же нужно спать.

— Зеленые глаза, стрекот. Одной травы мало, чтобы наловить таких глюков. Правда ведь, Сэм? — Чувак, мне было 18. — Грешник. — Я был студентом. И это наверняка была орегано. — Бунтарь. — А ты — дебил.

— У неё есть послание... для тебя, Дин Винчестер. — У Амары? Она здесь? — Нет, но её слова звучат в моей голове с той минуты, когда я вдохнула этот туман. — Она сказала тебе убить мужа? — И я своими глазами смотрела, как делаю это. — Ладно, послушай меня, это инфекция. Опусти пистолет. Позволь нам помочь тебе. — Это не инфекция. Она говорит, что это зеркало. Она показывает нам всем истину. — Тьма. — Свет был всего лишь ложью. Скоро всё будет кончено. Он не собирается спасать их. Всё будет уничтожено... навечно. Кроме тебя, Дин.

У взрослых полно обид.

Это нельзя назвать ошибками, это – твой выбор.

— Мне кажется, это подозрительно... — Конечно, подозрительно, она на меня не запала!

— Надеюсь, это ты, а не то чучело? — Даа, это я! А он у Ребекки в твоём обличье. — Парень не дурак, выбрал того, кто посимпатичнее.

— Всё, мы падаем! — Это просто зона турбулентности. — Мы всё равно разобьёмся, не надо меня утешать!

Раз уж у нас не семья, а чёрте что, надо помогать другим, тогда и нам станет легче.

Я понимаю. Это была твоя история. Знаешь, у меня тоже такая есть. Истории, которые заставляют нас жить дальше. Но они ослепляют нас. Заводят нас в такую тьму, где можно избить хорошего человека просто ради прикола. Люди, которые любят меня, вытащили меня из этого мрака. Коул, коснёшься этой тьмы, и она уже не отпустит тебя. Правда в том, что меня уже не спасти. Я знаю, как закончится моя история. На лезвии ножа... или от пули. Вопрос в том, сегодня ли? От этого ли пистолета?

Никто не может ставить детку в угол!

– У тебя раздутое самомнение. Для такого, как я, такой, как ты, это... что бы ты почувствовал, если бы за твой стол сели бактерии и стала задираться? Это маленькая планета. В крохотной солнечной системе, в галактике, которая едва вышла из пелёнок. Я стар, Дин... очень стар. И я предлагаю тебе подумать, сколь незначительным я нахожу тебя. Ешь. Вкусно, правда? – Хочу спросить... а сколько тебе лет? – Я стар, как Бог, может, старше. Мы оба уже и не помним. Жизнь, смерть... курица, яйцо... всё равно. В конце я пожну и его. – Бога? Ты пожнёшь Бога? – О да... Бог тоже умрёт, Дин. – Это выше моего понимания. – Чуть-чуть.

– Жалко мне этих несчётных ребят. Такая пытка кого хочешь превратит в зверя. – Ты был в Аду, Дин. Но чем бы там не занимался... на этих не похож. Они же нелюди. – Ты прав. На них не похож. Я хуже. Они звери, которые защищали своё логово, а я... делал это ради удовольствия. – Что? – Мне это нравилось, Сэм. Меня избавили от пыток, сделали палачом, и я был рад. После стольких лет... адской боли... мне наконец довелось самому причинить боль. Мне было всё равно, кого пытать. Потому что моя собственная боль... от этого проходила. И сколько бы людей я не спас... этого не забыть. Эту пустоту не заполнить. Никогда.

– Видел бы ты их, Сэм. Эту жизнь. Ты был такой соплёй. – Значит, там мы не дружили? – Нет. – Ясно. А я думал, это идеальная фантазия. – Это желание. И я желал, чтоб мама была жива… но тогда мы бы не стали охотиться, и тогда мы с тобой не… Ну, ты понял. – Да. Я рад, что всё так. Я рад, что ты вырвался. У другого бы не хватило, и он бы остался. – Я везунчик. Только знаешь, вы с Джесс… мама увидела бы внуков. – Да, но, Дин… это грёзы. – Знаю. Но я хотел остаться. Я так хотел остаться. После того как папа… я постоянно думаю, во что нам обходится работа. Столько потерь… и столько… напрасных жертв. – Но благодаря тебе, живы люди. Так надо, Дин. Пусть несправедливо и… жутко больно, но… так надо.

– Переправь меня к Сэму. – Зачем? – Хочу с ним поговорить. – О чём? – О моём утреннем стуле, тебе-то что?