Анна Гавальда

Я сам себе опротивел, я превращался в идиота. Мама права: ещё немного, и я начну жевать за обедом сено.

Люди живут, люди жили, люди умирают, это так. <...> Люди живут, и единственное, о чем вспоминают после их смерти, единственное, что важно, единственное, что остаётся, — это их доброта.

Все равно однажды наступит такой момент, когда она выплеснется наружу, вся эта пакость, которую вы норовите запрятать в мозгах подальше.

Мама по-прежнему висела на телефоне в поисках учебного заведения, которое оказало бы нам великую милость и согласилось бы принять меня в сентябре. Каждое утро мы выгребали из почтового ящика тонны рекламных проспектов. Яркие фотографии на глянцевой бумаге расхваливали достоинства того или иного коллежа. Это было красиво — и лживо насквозь. Я листал их, качая головой, и думал: интересно, как это ухитрились заснять улыбающихся учеников? То ли им заплатили, то ли сообщили, что их учитель французского свалился в пропасть.

Наша семейка каждое утро вставала не с той ноги. А я мечтал, чтобы за завтраком было весело, как в рекламе: «Йо-о-огур-ты «Э-э-эрман!» Но, как говорится, мечтать не вредно.

Всем известно, что счастья нет и надо сильно постараться, чтобы быть счастливым вопреки

Если бы он действительно тебя любил, он бы сам тебя бросил. Если любишь женщину, которая хочет детей, то либо делаешь ей детей, либо даёшь ей свободу.

Любовник — это всегда сексуально, а вот любовница... Любовница — это такое слово, которое сразу подразумевает проблемы и пахнет нафталином. Любовница — это понятие со сроком годности, которое быстро становится обременительным. Все это так не справедливо...

Женщина меньше боится смерти. Может быть, именно потому, что она сама даёт жизнь?

Когда кто-то тебя смешит, сколько ни отрицай, но твоё сердце уже поимели.

Вот что случается, когда метишь выше собственной задницы — теряешь равновесие при первом же дуновении ветра.

...думаю, главный ключ к счастью – это смех. Смеяться вместе.

По доброте душевной можно загубить всю свою жизнь.

...жабья слизь не пристает к белой голубке.

Я был озадачен и слегка напуган. Неужели это нормально — быть таким счастливым? Это справедливо? Какую цену я должен буду за это заплатить?

До трёх лет, точно могу сказать, я жил счастливо.

А сегодня, моя дорогая, все очень просто: перед вами великолепный образчик homo degenerasis, то есть существо, совершенно непригодное к жизни в обществе, сдвинутое, нелепое и абсолютно анахроничное.

Подытожим: все, что нужно, — это быть эгоистом. Хотя бы немножко. В противном случае ты и не живёшь по-настоящему, а в конце все равно умираешь. Вот так...

Как же сложно быть жестоким, когда ты добрый. Как же сложно кого-то бросить. Как же сложно собраться как следует, настроиться и дать самому себе однозначную установку, когда авторитарность вызывает отвращение. Как же сложно отнестись к самому себе настолько серьёзно, чтобы в одностороннем порядке принять решение, которое изменит жизнь другого человека, и как же это пафосно — говорить об «одностороннем порядке» в двадцать шесть лет, сидя на кухне в маленькой буржуазной квартирке двоюродной бабушки своей подруги, которой нет дома в три часа ночи, потому что она на работе.

Конечно, я её знал. Ведь с любимыми не знакомятся, их узнают.

Бабушка отворачивается и бормочет, что лучше бы ей оглохнуть, чем слышать такое. На что дед всегда отвечает: — Душа моя, ты и так уже оглохла.

Представь себе, что ты полиция слов. Спрашивай у каждого документы: «Стоп! Проверка! Назовитесь!» «Прилагательное». — «С кем склоняетесь, милейшее?» — «С «собаками»». — «Стало быть, в каком вы числе?» — «Во множественном». — «Хорошо, свободны». Понимаешь, что я хочу сказать?

У этого мальчика голова как решето, золотые руки и большущее сердце. Если постараться, из него выйдет толк.

Всегда говорят о горе брошенных... А ты когда-нибудь думала о тех, кто уходит?

Самое потрясающее никогда не бросается в глаза, его нужно отыскивать взглядом.