Алекс

Вы рады? До позеленения! Я знаю, вы меня любите! Меня нельзя не любить, я обаятельный…

Эх, Рудик, неплохим ты мог бы быть человеком. Но трупом будешь краше!

Для нас душевное спокойствие превыше всего. Вот я и был спокоен. Могильно спокоен. А кто меня побеспокоит — будет упокоен. И точка.

Да вы бредите, господа. Нет здесь таких и не бывало никогда, извольте сами убедиться. Или проще — убиться. Две буквы, а какая разница?

Я люблю горы. Они похожи на вечность. Мне приятно думать, что они стояли здесь тысячи лет назад — и простоят еще тысячи лет, вонзаясь своими острыми вершинами в тяжелое подбрюшье неба. Меня не будет, не будет и моих детей, а горы будут так же смеяться, так же рвать небо в клочья — и так же будут идти века, не затрагивая их надменного облика.

— Вешать будешь? — Обязательно буду. — Алекс, как тебе не стыдно! — То есть? — Они ж дворяне! Никаких грязных пошлых веревок! Только топор и золоченая плаха. — Действительно, чего это я веревками разбрасываться вздумал? Непорядок…

— Даже сложись всё иначе, я сейчас не очень-то хочу заводить отношения. Те, кто женятся, потом разводятся. — Ну, по-моему, не все, а где-то только половина. — Хорошо, половина не разводится, но счастливы ли они? — Не знаю, но, по-моему, всё равно оно того стоит. — Почему? — Из-за таких вот моментов, когда кто-то становится близок, как никто другой. Оно того стоит.

Виан, понимаешь, я не спецназовец и не взращенный в клане суперменов убийца, как ты, для таких марш-бросков. Я обычный вор. Вор, мать его. Тонко чувствующая натура…

—  Коротко ситуация такая: мы в заднице! — сказал я командиру. — А поточнее? — попросил Хагел. — Между левой и правой ягодицей, — ехидно ответил я, но, видя, что командир явно не настроен шутить, просто коротко рассказал ему, что готовится в будущем и как нам нужно действовать в дальнейшем.

Да, вы, девушки, очень странные. Сначала вы готовы вцепиться друг другу в глотку, а потом мило улыбаетесь.

— Что мне сделать, девочка моя? — шептала она, гладя на плечи и спину дочери, словно ответ был татуировкой на коже, а не шрамом на сердце.

Лучше — это то, как, по твоему мнению, нужно поступить. Правильно — это то, как следует поступить. Когда ты думаешь не только о себе и о своих чувствах, но и о других людях, о том, что было раньше, о правилах.

Наверное, в этом все дело, думал я. Наверное, я просто слишком стар становлюсь для той жизни, бллин, которую вел все это время. Восемнадцать — это совсем немало. В восемнадцать лет у Вольфганга Ама-деуса уже написаны были концерты, симфонии, оперы, оратории и всякий прочий кaл... хотя нет, не кaл, а божественная музыка. Потом еще Феликс М. со своей увертюрой «Сон в летнюю ночь». Дай другие. Еще был французский поэт, которого положил на музыку Бенджи Бритт — у того вообще все стихи к пятнадцати годам, бллин, уже были написаны. Артюр его звали. Стало быть, восемнадцать лет — это не такой уж и молодой возраст. Но мне-то теперь что делать?

Знание о том, с какой стороны исходит проблема, – уже часть ее решения.

... Я решила держать, так сказать, руку на пульсе у местных вожаков. А как известно, пульс лучше прощупывается на горле. И особенно если предварительно его слегка сдавить.

В бред людям проще поверить.

Безоружный путник — это набор одежды с доставкой.

Противника надо знать в лицо, а также как именно набить это место.

Фатализм — если уж я в принципе что-то не могу изменить, то не надо по этому поводу и рефлексировать...

Не наезжай, и тебя не переедут.

Чтобы выжить, нужно меньше говорить и больше делать.

Что ж, настоящий предводитель умеет выбрать момент, когда пойти на уступки, сделать широкий жест, чтобы умаслить своих подчиненных.

Кто долго ждет своего часа, тот дождется.

Дело в том, что в этом svolotshnom мире все идет в счет. Надо учитывать, что всегда одно цепляет и тянет за собой другое.

Днём всё не так, как вечером и ночью.