Отец

– Может, было иначе, но я запомнил именно так. – Не хочешь у своего брата спросить? Он старше, наверное помнит, как все на самом деле было. – Не хочу. Пусть будет как я запомнил. Мое прошлое – мои воспоминания. Его прошлое – его воспоминания.

Не надо бояться прошлого, Финик. О нем надо помнить, но глубоко не ныряй. А если погрузился вглубь, успей вовремя вынырнуть. Иначе задохнёшься. Перед сном думай о завтра. В нем новое утро, новая жизнь.

— Ах, университет Элая Кингстона. <...> Ты, мой сын, последуешь этой семейной традиции. — Даже если я не хотел идти сюда? — Как и я, как и мой отец до меня, но мы сшиты по-кингстонски, потому мы здесь. — Это бессмыслица! — Это то же самое, что я сказал своему отцу. — Подожди, что? — И это тоже сказал... И он говорил мне то же самое, что говорю тебе, слово в слово. — Как такое возможно? — Я так же сказал. А он это сказал... И это тоже. [Светящаяся фигура на башне:] — Уходите из моего университета! — Окей, что-то новое.

... какая же беда в мечтах? Они оживляют, дают силы, надежды. А потом, разве не бывает так, что некоторые мечты вдруг сбываются?... Редко, разумеется, весьма редко, а сбываются.

— Я не разбираюсь в машинах. Я буду очень плохим инженером, папа. Ранчо сказал одну простую вещь: «Работа должна приносить удовольствие, когда она не рутина, а в радость». — И сколько ты заработаешь в джунглях? — Немного, конечно, но я многому научусь. — Через пять лет, когда ты увидишь своих друзей на шикарных машинах, ты будешь проклинать себя! — Работа инженером не принесет мне счастья. Я не смогу простить Вас. Лучше уж я буду себя проклинать. — Да нас люди засмеют! Будут говорить, что ты — недоучка. Даже господин Капур восторгался, что сын у меня учится в инженерном! Что он теперь подумает?! — Не мистер Капур вешал кондиционер для меня. Не он охранял мой сон знойными ночами. И, уж конечно, не он носил меня по зоопарку на плечах. Это все ты, папа. Понимаешь, в чем разница? Мне плевать, что там думает мистер Капур. Я даже не знаю его полного имени.

Песни сами выбирают себе час и время. Если у лютни жестяной звук — должно быть, это не без причины. Твоя музыка звучит в тон твоей душе, из грязного колодца не наберешь чистой воды. Подожди, пока муть осядет, иначе звук выйдет гнусный, как у треснутого колокола.

Если я был бы Богом, я бы сделал этот мир именно таким и никаким другим. Чтобы у меня был ты. Чтобы у меня был ты...

... И мне нужно три жизни, чтобы искупить причинённую тебе боль.

— Ты будешь мной гордиться, потому что я решил, что мое будущее, дело моей жизни будет в этом! [надевает наушники] — Ты собираешься стать летчиком? — Нет! Диск-жокеем на радио! Весь необходимый опыт я могу получить здесь, в больнице! — Мы опять вернулись к тому же. — К чему? — Полгода назад ты хотел стать поп-звездой! — Это другое. Я не умею петь... — Два года назад ты хотел стать жокеем на скачках! — Я боюсь лошадей... — До того ты хотел быть актером! — Я не могу запомнить текст! Но это другое, у меня получается!

— Я бы принес тебе чаю, но нам не доверяют чайники. — Конечно, вы же можете обжечься! — Или надеть их себе на голову. В любом случае, потребуется медицинское вмешательство.

Когда брак не ладится, надо избавить людей друг от друга. Бесполезно оскорблять или ненавидеть.

Я часто убеждаюсь, что если первым делом выбросить все из головы, то потом, когда ты готов, работать с сердцем гораздо легче.

Любовь — это не ограничение, любовь — это полет.

Ложь — это маленькая крепость, внутри нее ты якобы в безопасности. Из этой крепости ты пытаешься управлять своей жизнью и манипулировать другими людьми. Однако крепости нужны стены, и ты их строишь. Это оправдание для твоей лжи. Будто бы ты лжешь, чтобы защитить кого-то, кого ты любишь, спасти от боли. В ход идет все, что угодно, лишь бы тебе было уютно внутри твоей лжи.

Не поверишь, а я завидую тебе. Самое лучшее время, потом вырастешь — пахать, терпеть, пахать... Чего, зачем... Бегаешь, суетишься, куда?..

Сын мой, — писал он мне, — бойся женской любви, бойся этого счастья, этой отравы...

О дитя мое, не умаляй чудесной силы своих слез. Они могут стать исцеляющими водами и потоком радости. И иногда они — лучшие слова, какие может сказать душа.

Прощение нужно прежде всего прощающему, оно освобождает от того, что пожирает тебя живьем, что убивает в тебе радость и способность любить в полной мере и открыто.

— Ты ведь не думаешь, что то, что избрал для себя мой сын, ничего нам не стоило. Любовь всегда оставляет след, — сказала она тихо. — Мы же были там вместе. Мак удивился: — На кресте? Нет, погоди, мне казалось, ты его покинула, ну, ты же знаешь: «Мой Бог, мой Бог, почему Ты оставил меня?» — Это были те слова Писания, которые Мак часто повторял во время Великой Скорби. — Ты не понял заключенной в этом тайны. Несмотря на то, что он чувствовал в тот момент, я никогда его не покидала. — Как ты можешь так говорить? Ты покинула его точно так же, как покинула меня! — Макензи, я никогда не покидала его и никогда не покидала тебя. — Для меня во всем этом нет никакого смысла, — отрезал он. — Я знаю, что нет. Во всяком случае, пока нет. Но хотя бы поразмысли вот о чем: если все, что ты видишь перед собой, одна лишь боль, может, она просто заслоняет меня?

— Почему ты мне никогда раньше не рассказывал, что ты был в школьной рок-группе? — Да потому, что когда я говорю «Помню, когда-то было в школе», ты сразу отрубаешься! — Прости, что?

Когда мы с ней друг на друга смотрели — между нами возникало электричество, а я её отпустил, я дал ей уйти, я был чертовски горд, чтобы рассказать ей о своих чувствах..

Наши знания — ценнейший общественный капитал.

Кэл врывается в дом: — Можно я пойду погулять? Папа вздыхает: — Куда? — Просто погулять. — А поточнее нельзя? — Когда дойду, скажу, где это. — Так не пойдет. — А вот других отпускают гулять без всяких. — Меня не интересуют другие.

Выход есть всегда. Если ты считаешь, что это твоя любовь, значит ты сможешь вернуть её.

— Нельзя портить ВВП, сынок. — Да ладно, всего-то пару раз было. — Тридцать восьмой раз уже! — Но не сотый же.