Анна Гавальда

Мы весело шутили — мы были хорошими актерами, умели делать хорошую мину при плохой игре.

Браво! Браво! Браво! Мы все похоронили: друзей, мечты и любовь, — а теперь похороним и себя! Браво друзья!

Жизнь, даже если ты её отвергаешь, даже если пренебрегаешь ею, всегда оказывается сильней тебя. Она сильнее всего. Люди возвращались из лагерей и заводили детей. Мужчины и женщины, которых жестоко пытали, которые видели, как умирают их близкие, как горят их дома, снова бежали за автобусом, обсуждали прогноз погоды и выдавали замуж дочерей. Это невероятно, но это так. Жизнь сильнее всего. Да и потом, кто мы такие, чтобы придавать собственным персонам столько значения? Мы суетимся, кричим… Зачем? К чему?

Моя двоюродная бабушка по отцу — она была русской — часто повторяла: — Ты — как мой отец, все ностальгируешь по горам. — По каким горам, Мушка? — удивлялся я. — По тем, которых никогда не видел, конечно!

Чем больше пью, тем яснее голова…

Это жизнь. Так живут почти все. Хитрят, изворачиваются, трусость — она как маленькая домашняя собачонка, которая вертится под ногами. Ее ласкают, дрессируют, к ней привязываются. Такова жизнь. Люди в ней делятся на храбрецов и тех, кто приспосабливается. Насколько проще жить, приспосабливаясь… Передай-ка мне бутылку.

Люди с нечистой совестью очень сильны по части поиска предлогов. Очень сильны.

Пока я шел к ней, я потихоньку бил себя в грудь. Отстукивал по моему бедному сердцу, чтобы оно забилось.

Какой смелостью надо обладать, чтобы однажды утром взглянуть на себя в зеркало и задать себе вопрос: «Имею ли я право на ошибку?» Отчетливо произнести каждое слово… Какой смелостью надо обладать, чтобы взглянуть жизни в лицо — и не увидеть в ней ничего стабильного, ничего гармоничного. И все сломать, разворотить — из чистого эгоизма? Конечно, нет, хотя… Так в чем же дело? Инстинкт выживания? Прозорливость? Страх смерти? Мужество быть откровенным с самим собой. Хоть раз в жизни. Противостоять себе. Только себе. Себе одному — «Право на ошибку» — простое выражение, всего несколько слов, но кто тебе скажет, есть ли оно у тебя? Кто, кроме тебя самого?

Либо я полная тупица, либо слишком доверчива. Впрочем, это одно и то же…

Забавно, как некоторые образные выражения оказываются не просто образными. Ведь нужно хоть однажды сильно испугаться, чтобы понять, что такое «холодный пот», или серьезно поволноваться, чтобы осознать, каково оно, когда «сосет под ложечкой». Разве не так? «Брошенная женщина» — то же самое. И кто только такое придумал?

Сколько времени помнишь запах человека, который тебя любил? А когда сама перестаешь любить? Мне нужны песочные часы.

Какой странный человек… Похож на рыбу… Вечно уворачивается и всегда выскальзывает из рук…

Во-первых, что это такое — жить? Что означает это слово? Мои дети… но что я могу им дать? Маму в депрессии? Перевернутый мир? Я готова вставать по утрам, одеваться, завтракать, одевать и кормить дочерей, держаться до вечера, укладывать их и целовать на ночь. На это я способна. На это все способны. Но не более того. Будьте ко мне милосердны. Не более того.

Нельзя сказать, что меня это так уж сильно расстраивает — скорее, отрезвляет.

Место было унылое. Пахло клеем, теплой «Фантой» и нереализованными мечтами о славе.

Шестьдесят кило вызова здравому смыслу.

Она его любила — и не любила, готова была отдаться — и не давалась, она пыталась — и сама не верила.

Жить вместе людям мешает их глупость, а не различия.

... Книжный магазин, кино, выставки, витрины, художественных галерей — все это заставляло вспомнить о собственной посредственности... Посещение любого из этих мест, рождённых работой чувств других людей, неизбежно напомнило бы ей о бессмысленности её собственной жизни...

... Это был номер пятый, и она прослушала его раз четырнадцать, не меньше. И на четырнадцатый раз её грудная клетка наконец взорвалась и рассыпалась на тысячу осколков...

... Она плакала. Говорила не умолкая, сморкалась в его рубашку, снова лила слёзы, выплакивая двадцать семь лет одиночества...

... Говорить с ней — все равно что в пинг-понг играть: она держала темп и срезала мяч в углы в самые неожиданые моменты, а он сам себе казался не таким уж кретином...

Никогда не знаешь, как все повернется иной раз какой-то вроде пустяк приобретает вдруг катастрофические масштабы. Почему-то события порой совершенно выходят из-под контроля. Вот так и моя жизнь — изменилась в мгновение ока из-за каких-то там ста пятидесяти граммов серого шелка.

Я хотел, чтобы Земля перестала вращаться, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Я не хотел с ней расставаться. Никогда.