Росс Полдарк

Я рассуждаю философски. Полагаю, что это распространенный способ мыслить, когда тебе скоро стукнет тридцать. Своего рода защитный механизм, потому что человек начинает осознавать потери — потерю времени, достоинства, идеалов. Я не радуюсь тому, что остался без лодки, но аханье её вернет не больше, чем вчерашнюю молодость.

Красивая рамка не делает красивой саму картину.

Ты слишком хороша для меня. Серьезно. Вытаскивая тебя из драки за собаку, мог ли я знать, что ты станешь спасительной благодатью моей жизни...

— Боже, Росс, я была оборванкой... — Я обожал эту оборванку.

— Давай держаться тех, кому можно доверять. — Тогда держись меня, любовь моя.

— Иногда ты меня огорчаешь. — Иногда ты поступаешь со мной так же. — Но хорошо это или плохо; в довольствии или в раздоре — в моей жизни нет смысла без тебя. — А в моей — без тебя.

Жизнь должна продолжаться. Нет ничего неизменного. Кроме тебя...

— Я боюсь. — Чего? — Потерять тебя. Что ты уйдешь из моей жизни. Мысли, что наступит время, когда я больше не услышу твой голос, а ты мой.

— А ночная рубашка разве тебе нужна? — Теперь нужна. — Так иди и возьми. — А джентльмен принес бы мне. — Смотря какой джентльмен.

Я говорил, что она умерла в моих объятиях? Я наблюдал, как она сделала последний вдох. Я не представлял, как жизнь могла уйти из неё, если накануне я нянчил её на коленях.

Нас учат быть сильными, не поддаваться слабости. Но той ночью я понял, что быть сильным — это слабость. Боли не следует избегать. Слезы должны пролиться.

— Мы всё еще незнакомцы? — Да. Но незнакомцы, которые знают каждый дюйм кожи друг друга.

— Теперь слезы текут рекой. И не только по Хью, но и по Джулии. По мне и по всему, что растрачено, потеряно и сломлено в этом мире. — Сохрани пару слезинок для меня. Думаю, они мне пригодятся.

— Тебе больно, но станет лучше. — А этот скорбный, печальный, разбитый мир — он тоже станет лучше? Кто его исправит, Росс? Ты? — Я постараюсь.

Все мужья не против, что их жену желают другие мужчины, но никто не хочет чтобы его женой обладал другой.

Храбрецов часто путают с теми, кому нечего терять.

— Война не бывает простой. Это не в человеческих привычках. — Ты был на войне. Что побуждает людей вести себя как дикари? — Отказ видеть в своих собратьях человека. Вместо этого делать их символом того, что они ненавидят. Нет таких жестокостей, на которые они не пойдут.

— У каждого есть тень. Фокус в том, чтобы её избегать. — Или игнорировать.

— Я не отрицаю, что любил её. Задолго до нашей встречи она была моей первой, идеальной, недостижимой любовью. — Поскольку я тупая, неидеальная простушка. — Не простушка, но да — неидеальная. Человечная. Настоящая. И та ночь с Элизабет показала мне, и видит Бог, можно было и по-другому осознать, но моя гордыня и глупость не позволяла. Могу сказать одно: после той ночи, из-за неё, я понял, что если взять идеальную любовь и с низвести до неидеальной, то неидеальная окажется лучше. Моя истинная, настоящая и неослабевающая любовь — не она. Это ты.

Моя истинная, настоящая и неослабевающая любовь — не она. Это ты.

Демельза говорила, что если люди любят друг друга, то им должны мешать немалые препятствия, иначе они могут так и не решиться. Думаю, она имела ввиду, что очень мало чего в жизни имеет значение. Но если это у вас есть — остальное неважно. А если нет, то остальное того не стоит.

— Полярная не самая яркая звезда в небесах. — А какая же? — Сириус, собачья звезда. Вполне подходит... Ведь свою звезду я нашел в бою за собаку.

— Ты ужасный! — Ты отвратительная! — Я тебе голову откручу! — Всенепременно! Как только родишь нашего ребенка...

— Планы старой шахты? Хорошая мысль, сэр. — Какая? — Та, которую вы думаете, сэр. — Я думал, пнуть тебя отсюда до самого Соула.

— Ты сказал, что после Джулии больше не хочешь... — Не хотел. И не хочу. Одна лишь мысль, что ребенок поселится в наших сердцах, и мы вновь его потеряем — ты можешь это вынести? Я нет. Но если ребенок уже есть — это иное. Ребенок — это не мысль, это плоть и кровь. Если ты сможешь рискнуть сердцем снова... — Смогу. — Тогда смогу и я.