Терри Пратчетт

— А его манеры! Вы заметили их? — Нет. — Вот и я о том же!

Самюелю Ваймсу снились улики. К уликам у него было язвительное отношение. Он инстинктивно не доверял им. Они все время мешались и препятствовали расследованию. А еще он не доверял людям, которые, бросив на прохожего один-единственный взгляд, самоуверенно заявляли своему помощнику: «Увы, дражайший сэр, не могу сказать ничего особенного, кроме того, что этот человек — левша-каменщик, несколько лет плавал на торговых судах и недавно у него начались трудные времена». После чего следовали запутанные измышления о мозолях, манере держаться и состоянии ботинок, в то время как на самом деле все могло истолковываться совершенно иначе. К примеру, тот человек мог надеть одежду поплоше, потому как в настоящий момент у себя дома строил собственными руками (чем очень гордится) кирпичную площадку для барбекю, а татуировку получил однажды в молодости, когда был пьяный и семнадцатилетний. И укачивало его разве что на мокром тротуаре. Сами посудите, какое высокомерие! Какое оскорбление для богатого и разнообразного человеческого опыта! Так же дела обстояли и с более весомыми свидетельствами. Отпечатки ног на клумбе В РЕАЛЬНОМ МИРЕ мог оставить самый обычный мойщик окон. А жуткий крик в ночи мог испустить человек, поднявшийся темной ночью с постели и наступивший на валявшуюся рядом щетку для волос. Реальный мир слишком реален, чтобы снисходить до тонких намеков. В нем происходит слишком много событий. Исключив все невозможное, до истины, какой бы невероятной она ни была, ты не доберешься. Действовать нужно несколько иначе, а именно: по очереди исключать все возможное. Терпеливо задаешь вопросы и внимательно все изучаешь. Ходишь и беседуешь со всеми подряд — и где-то в глубине души надеешься, что у преступника не выдержат нервы, и он сам себя выдаст.

— Его сиятельство немного... — начал было Ваймс, а затем схватил Колона за руку и втащил его в комнату. — Я думаю, его отравили, Фред, вот в чём дело. Колон переменился в лице. — О, боги! Мне сбегать за доктором? — Ты с ума сошёл? Мы же не хотим, чтобы он умер!

— Когда найдем того, кто заварил эту кашу, — сурово промолвил но, — первое из обвинений будет сформулировано следующим образом: «Вынудил командора Ваймса вылить целую бутылку отличного виски на ковёр». За такое вешать надо.

— Я хочу, чтобы ты вернулся в штаб-квартиру и занялся текущими делами. — Но какими именно, сэр? — Всеми! Разбирайся с происшествиями. Перекладывай с места на место бумаги. Нужно подготовить новый график дежурств. Поорать на людей! Прочесть рапорты!

На макушке вроде бы редеет. Похоже, проглядывается кожа. Да, определённо. Что ж, меньше работы для расчёски, с одной стороны, но больше лица для умывания — с другой.

Она здорово готовит. Не может быть плохим человек, который умеет так вкусно готовить.

Нет оправдания жестокости к бессловесным тварям.

Никакое разумное существо не станет жить ненавистью.

— <...> Насколько я знаю, современная стра-ажа способна узнать многое, всего лишь взглянув туда, где находилась пропавшая вещь. Не правда ли? — Типа, узнать, что вещь пропала? — уточнил Шнобби. — Ну да. У нас это здорово получается.

«Вот уж глупость, – возмущалась циничная, но заметно уменьшившаяся часть его «я». – Ведь это же подделка, липа, нечто сделанное в Анк-Морпорке на заказ и уже стоившее жизни нескольким людям. Эта Лепешка ненастоящая! Она никак не может быть настоящей!» Но, услышав всеобщий вздох, Ваймс вдруг понял: и все-таки она настоящая – для всех тех, кому необходимо было верить и чья вера была настолько сильна, что делала истину отличной от факта. Для всех собравшихся здесь гномов вчера, сегодня и завтра Лепешка была самой вещью и вещью в себе.

Этот город порождает желание стать лучше, чем ты есть на самом деле.

Все когда-то кончается. Вопрос только как.

Просто захотеть – это еще не все. Обычно этого недостаточно.

Недостаток уважения к традициям – вот главная беда нашего времени.

— Бленкин, а как же честь? Куда она девалась? — Не знаю, господин, я не брал.

— Насколько я понимаю, никакого господина Ягга нет? — поинтересовался он как бы между делом. — Как это нет? Куда ж он денется? — удивилась нянюшка. — Лежит себе на кладбище.

— Ничего себе. Сын старика Твереза! И как поживает старый хрыч? — Не знаю. Во всяком случае, когда его хоронили, он был мертв.

— Тут кого-то убили. — О боги, — простонала нянюшка Ягг. — Надеюсь, не внутри круга? — Нет. Что за глупые вопросы? Это случилось снаружи. Высокий мужчина. Одна нога короче другой. С бородой. Возможно, он был охотником. — Но как? Как ты все это узнала? — Я только что на него наступила.

— ЧИТАЙ. Сирил близоруко прищурился, всматриваясь в надпись «Ку-ка-ре-ку», выполненную жирным готическим шрифтом. Где-то в крошечном курином мозгу зародилась отчетливая и жуткая мысль, что он просто обязан научиться читать.

Справедливости нет. Есть только Я.

Погруженный в алкогольную ванну мозг упорно выбулькивал сигналы тревоги.

В конце концов, если виноваты все, значит, не виноват никто. Именно такое положение вещей и называется коллективной ответственностью.

Желания есть у всех, не все их могут выразить.

— Я полагаю, вы…не могли бы убедить её…в этом году воздержаться от участия? — Убедить? Это как же, топором, что ли?